Но в тот вечер он больше так и не увидел Се Тэна.
Вэнь Чжэ посмотрел по телевизору репортаж о трёх самоубийствах, произошедших за один день, и раздражённо выдернул шнур из розетки.
Когда он снова получил от Се Тэна приглашение на вечеринку, с момента их первой встречи уже ровно неделя.
Вторая вечеринка проходила в том же месте, состав гостей был практически тем же самым, но разница заключалась в том, что его не остановил охранник у входа, ему не достался бокал шампанского, налитый лично Се Тэном, и он даже не смог увидеть самого Се Тэна от начала и до конца этого сборища.
Вэнь Чжэ снова ушел ни с чем, и его внутреннее раздражение удвоилось.
Се Тэн сидел на заднем сиденье машины и наблюдал, как Вэнь Чжэ заходит в лифт жилого дома, после чего легко кивнул водителю, и тот сразу же, с полуслова поняв хозяина, вдавил педаль газа.
Его путь лежал в освещенную яркими огнями загородную усадьбу-виллу.
Прямо посередине тянулась дорожка из аккуратно подстриженных зеленых кустов, четко разделявшая пространство на две стороны, но, к сожалению, высотой всего по колено, так что она совершенно не скрывала пейзажи по обе стороны от нее. Правая сторона была сплошь украшена белыми розами, лентами и цветочными арками, а в центре возвышалась пирамида из бокалов с шампанским — с первого же взгляда становилось ясно, что там проходит свадьба; левая же сторона представляла собой сад в стиле красных роз, посреди которого толпилась группа людей — все они совершенно голые бродили туда-сюда, и эта пелена белой плоти резала Се Тэну глаза.
Он отвернулся, опустил взгляд на нагрудный карман своего пиджака, вытащил оттуда декоративный платок с красным узором и швырнул его в сторону.
— Пусть выбросят все мои красные аксессуары и впредь используют только свежие орхидеи, — произнес Се Тэн по-английски.
Сидевшие впереди водитель и охранник синхронно кивнули.
Машина быстро остановилась, и жених через стекло замахал ему вошедшим в раж руками.
— Давно не виделись, Ли Е. — Се Тэн вышел из машины и обратился к жениху на китайском. — Мои поздравления. Если я правильно помню, с третьей счастливой свадьбой?
— Чушь собачья. Виделись же на прошлой неделе, — ответил Ли Е на чуть неказистом китайском. — Не три, а шесть.
Несмотря на то, что перед ним стоял друг, Се Тэн по-прежнему не стал ни обниматься, ни жать руку, а лишь указал подбородком на противоположный сад красных роз и без тени смущения усмехнулся:
— Увлечения твоих домашних по-прежнему весьма специфичны.
— Перед каждой свадьбой они непременно требуют, чтобы я устраивал для них вечеринку голышом. Каждое божье утро! — Ли Е беспомощно покачал головой. — В твоей семье царит взаимное невмешательство, вы — редкое исключение.
— Можешь перестать разводиться, тогда и жениться больше не придется, — полушутя предложил Се Тэн.
— Нельзя, — Ли Е отчаянно затряс головой и развел руками. — Любовь увядает, мне нужна новая любовь.
— Двое самоубийц. Ты забыл? — Се Тэн не собирался уступать.
Ли Е выдал целую тираду ругательств на английском, прежде чем с недовольством пояснить:
— Трое разведённых! Счет два против трех!
— Этот твой счет два против трех должен доказать, что твой брачный контракт сработал как надо, и деньги, отданные адвокатам, потрачены не зря? — спросил Се Тэн.
— Не сыпь мне соль на рану в такой момент! — возмутился Ли Е. — Я с тобой разорву все отношения!
Се Тэн громко рассмеялся:
— Я же шучу. Ли Е, с тобой и правда безумно весело.
Се Тэн был для Ли Е единственным другом, которого тот был готов признать таковым, и, судя по всему, для Се Тэна дело обстояло точно так же.
Слово судя по всему здесь употреблялось потому, что Ли Е на самом деле не был до конца уверен: мысли Се Тэна всегда оставались непредсказуемыми.
Они познакомились на вечеринке с так называемыми общими друзьями. Ли Е обратил внимание на Се Тэна прежде всего потому, что у того было типичное восточное лицо, однако черты казались чуть более глубокими, чем у обычных азитов, а телосложением он больше напоминал европеоида — классический метис, впитавший в себя лучшие гены обоих родителей, самый востребованный нынче тип утонченного красавца.
Ли Е полагал, что это было одним из источников уверенности Се Тэна, а вторым являлась его семья.
Родственники Се Тэна происходили из самых разных уголков земного шара: дедушка и бабушка были китайцем и японкой, материнские предки происходили из маленькой страны в Юго-Восточной Азии, где говорили на кантонском диалекте китайского языка — поговаривали, что много лет назад их предки тоже были китайцами, и лишь его бабушка по материнской линии была чистокровной британской англосаксонкой, а если заглянуть еще дальше вглубь веков, там обнаруживалась примесь славянской крови... Короче говоря, с такими предками они не только питали слабость к восточной культуре, но и постоянно общались с людьми со всего света, так что языки, звучавшие на семейных сборах, превращали их в миниатюрное заседание Генеральной Ассамблеи ООН.
Се Тэн было китайским написанием звучания его имени, и те, кто не владел китайским произношением должным образом, умудрялись ошибочно называть его Шеть, из-за чего многие друзья из англоязычного круга общения перешли на это прозвище уже вполне осознанно.
Се Тэн никогда не сердился из-за имени и даже весьма высоко ценил это не слишком благозвучное словечко: благодаря своей запоминаемости оно быстро прижилось в их кругу.
История обогащения семьи Се была не слишком мудреной: на закате Великой депрессии, когда большинство торговцев под горами долгов совершали свободное падение с крыш Манхэттена на землю, родственники Се принялись безумно скупать всё подряд на иммиграционный капитал. В итоге экономика восстановилась, и Се Тэн превратился в сына миллиардера. Позднее, прямо перед тем, как производственные цепочки начали пустеть, они перевели весь материальный капитал в Кремниевую долину и прочие высокотехнологичные и зарождающиеся отрасли, оставив за собой лишь стабильно растущую недвижимость в Восточной Азии. Не прошло и нескольких лет, как семья Се прочно обосновалась в первой пятерке списков богачей, позволив своему единственному сыну заниматься исключительно тем, чтобы есть, пить и развлекаться.
Еще до знакомства с Се Тэном Ли Е был наслышан о его громком имени в кругу золотой молодежи и считал его типичным мажором, который только и умеет, что беспечно размышлять о том, как побыстрее спустить деньги. Познакомившись же с ним лично, он понял, что тот не просто подлинный повеса, но еще и свободно говорящий на шести языках космополит-болтун. В этот список входили греческий и китайский, от которых Ли Е просто выворачивало наизнанку.
Се Тэн учил языки из чистого интереса, тогда как Ли Е занимался китайским исключительно по принуждению.
Отец Ли Е был типичным американским магнатом, а мать — единственной дочерью японского богача. Поначалу ему требовалось овладеть лишь одним дополнительным языком, но его отец, услышав, что японская культура берет свое начало в Китае, попытался приобщиться к ней, а затем и вовсе заболел китайской культурой. Вскоре последовала волна стремительного перенаправления финансового капитала в регион Восточной Азии, из-за чего семье Ли Е в первую очередь понадобилось контактировать с китайцами — так этот язык стал для Ли Е обязательным к изучению предметом.
Решающее различие между восточными и западными языками заключалось в том, что восточные берут начало в форме иероглифов, а западные — в звучании. Это не только создавало культурную пропасть между ними, но и помещало образ мышления тех и других на противоположные полюса — внешнего и внутреннего, — делая обучение невероятно трудным для любого, кто вырос в англоязычной среде.
http://bllate.org/book/37810/4730776
Готово:
