Чжун Лай несколько секунд взвешивал ответ, решив сперва прояснить второй вопрос, но так и не придумал подходящих слов. Не мог же он заявить напрямик, что угодил в призрачную область? Да и разве о таком вообще скажешь прямо?
Пока он колебался, инициативу в чате перехватили зрители:
— Видите ли, даосский наставник, обычно красный восклицательный знак в Вичате появляется по двум причинам.
— Либо нет сети, либо тебя удалили или занесли в чёрный список.
— А поскольку стример спокойно ведёт трансляцию, да и наставник без проблем отправляет комментарии, с сетью полный порядок.
— Отсюда напрашивается очевидный вывод…
— Даосский наставник, тебя удалили из друзей!
— Даосский наставник, тебя заблокировали!
— Не могу больше, а-ха-ха-ха-ха-ха, ну вы и психи!
Зрители в комментариях наперебой и с поразительным единодушием подставляли Чжун Лая. Поверил ли им Цэнь Фэйюнь, юноша не знал, но прямо посреди экрана проплыли три огромных разноцветных вопросительных знака.
— Ну… э-э-э… на самом деле я провалился в параллельный мир, — в полной досаде принялся молоть сущую бессмыслицу Чжун Лай. — Я и сам не могу отправить ни единого сообщения, но комната трансляции оказалась избранным местом, потому мы всё ещё можем собраться вместе!
Зрители в комментариях насмехались над его нелепой болтовнёй, однако Цэнь Фэйюнь, судя по всему, о чём-то догадался и прислал ещё одно сообщение:
— Я не в городе, в лучшем случае смогу вернуться к рассвету. Держи деревянную табличку при себе.
— Да о чём ты говоришь? У нас сегодня вовсе не мистическая трансляция, и спасать меня не надо, со мной всё прекрасно, — начал Чжун Лай, но тут же осёкся.
С благостным умиротворением на лице он сжал на груди деревянную табличку:
— Я приложу все силы, чтобы дожить до рассвета.
— Стример совсем с катушек съехал, а-ха-ха-ха-ха-ха!
— Это на самом деле или игра на камеру? Даже смешно стало.
— Стример, ты что, даже сопротивляться не станешь?!
— Что за деревянная табличка, что за табличка? Я смотрю третий стрим подряд — неужели здесь есть сюжетные повороты, о которых я не знаю?
— Да стример вроде ни капли не боится, шутит, наверное.
Чжун Лай и в самом деле отшучивался: до сих пор он не ощущал никакой смертельной угрозы. Система прямо присвоила происходящему оценку «B», что вполне укладывалось в рамки его возможностей. Награда за предыдущее задание оказалась более чем щедрой, так что если не считать невозможности выбраться из этой принудительной призрачной области, всё складывалось вполне сносно.
Единственное, о чём стоило беспокоиться, — как защитить Гу Сяосюй. Прежде он всегда действовал в одиночку, а после встречи с Цэнь Фэйюнем чаще сам оказывался под его защитой; в подобном же положении он оказался впервые. Если Цэнь Фэйюнь сумеет прибыть — замечательно, но не стоило взваливать на чужие плечи каждую возникшую проблему.
Гу Сяосюй вышла из палаты и, заметив в руках Чжун Лая телефон, ничуть не смутилась, а приветливо улыбнулась в объектив; в комментариях тут же посыпались ответные приветствия.
Правда, многие зрители обратили внимание на её болезненную бледность и принялись расспрашивать, всё ли с ней в порядке, прося Чжун Лая передать медсестре, чтобы та поберегла себя и отдохнула.
Гу Сяосюй ничего не ответила, лишь кивнула Чжун Лаю и направилась к следующей палате.
В следующей палате тоже лежал больной, поэтому Чжун Лай не стал заходить внутрь. Остановившись в дверях палаты 307, он попытался разглядеть кровать у дальнего окна. Увы, свет в палате погасили, в полумраке ничего толком не удавалось разобрать, и юноша засомневался, стоит ли войти.
В этот момент среди комментариев всплыло сообщение от Цэнь Фэйюня:
— Не входи.
— Что случилось? — яркий цветной комментарий так бросился в глаза, что Чжун Лай невольно переключил на него всё внимание. — Внутри что-то не так?
— Возле окна клубится инь-ци, это не лютый призрак, но тебе сейчас нужно восстанавливать силы, — спустя пару мгновений отозвался Цэнь Фэйюнь.
Удивительно, но это сообщение платформа даже не заблокировала. Чжун Лай не знал, хвалить ли здешнюю цензуру за мягкость, но, вспомнив, что за столько эфиров его аккаунт ни разу не пострадал, решил не развивать мысль.
Инь-ци возле окна он разглядеть не мог: отчасти из-за расстояния, отчасти потому, что её там было не так уж много. Юноша лишь недоумевал:
— Но ты же только что говорил, что инь-ци очень сильна…
Чжун Лай осёкся на полуслове и резко повернул голову к соседней палате, где Гу Сяосюй как раз проводила осмотр.
— Цэнь Фэйюнь: На ней лежит густая инь-ци, глубоко укоренились обида и ярость, — речь шла о Гу Сяосюй.
Чжун Лай приоткрыл рот, но в конце концов лишь едва слышно пробормотал себе под нос:
— Только вот если я не пойду за ней следом, на рассвете тебе и впрямь придётся мчаться сюда спасать человека…
Понял ли Цэнь Фэйюнь его слова, оставалось загадкой: разноцветные комментарии от него больше не появлялись.
Остальные зрители тем временем бурно обсуждали услышанное. Чжун Лай подошёл к соседней палате и увидел, как Гу Сяосюй, склонив голову, что-то записывает. Закончив с записями, она заботливо подоткнула одеяло пациенту и развернулась, собираясь выйти.
Однако у самого порога девушка вдруг споткнулась, будто зацепившись за невидимую преграду, не удержала равновесия и со всего маху впечаталась в дверной косяк. Раздался оглушительный грохот, и она вскрикнула от острой боли.
Чжун Лай стоял поодаль и не успел её подхватить; он лишь беспомощно смотрел, как Гу Сяосюй со стоном повалилась на пол, схватившись за висок и не в силах подняться.
Юноша поспешно бросился к ней на помощь. Гу Сяосюй не стала ничего объяснять — она лишь испуганно обернулась на больного и, убедившись, что шум его не разбудил, с облегчением перевела дух, после чего сквозь зубы поднялась на ноги и поблагодарила Чжун Лая.
— Ты как?.. — только и выдавил Чжун Лай.
— Сама не понимаю почему, но в последнее время мне постоянно не везёт, — горько усмехнулась Гу Сяосюй.
Чжун Лай на мгновение замялся и спросил:
— В каком смысле?
Все остальные палаты дальше по коридору, за исключением 312-й, где лежал сам Чжун Лай, пустовали. Юноша непринуждённо проследовал за Гу Сяосюй в следующую комнату.
— Вечные ушибы и падения — это ещё мелочи, — делилась медсестра по пути. — То с пациентами не заладится, и за три дня на меня девять раз жалобы подают, то журнал записей потеряю: ведь точно помню, что положила на место, а найти не могу! То кружку с водой опрокину, то в лифте застряну… На прошлой неделе и вовсе оступилась на лестнице — если бы не старшая сестра Ван, успевшая вовремя схватить меня за руку, сейчас бы сама валялась в палате с переломами.
— Да уж, полоса и впрямь чернее некуда… — опешив от такого перечня бедствий, пробормотал Чжун Лай.
— Сама не пойму, что творится, — тяжело вздохнула Гу Сяосюй. — Мало того что не везёт, так ещё и постоянный упадок сил, никакой бодрости духа: день ото дня устаю всё сильнее, таблетки от сердца глотаю пачками. Мне и правда пора отдохнуть, если продолжу в том же духе — умру от переутомления прямо на смене.
Чжун Лай сочувственно поддакнул и вдруг услышал, как Гу Сяосюй едва слышно пробормотала себе под нос:
— С тех самых пор, как произошло то событие…
Она, похоже, сама не заметила, как произнесла это вслух, и вздрогнула от неожиданности, когда Чжун Лай спросил:
— Какое событие?
Помолчав, девушка лишь покачала головой, так ничего и не ответив.
Оставшиеся пустые палаты они обошли быстро и вскоре вышли в самый конец западного коридора — в ту самую слепую зону для камер наблюдения, о которой предупреждали Правила ночного дежурства. Чжун Лай огляделся по сторонам: камер здесь действительно не было.
В самом тупике западного коридора находился пожарный эвакуационный выход; дверь была закрыта. Окно тоже было прикрыто.
Однако чем ближе подходил Чжун Лай, тем сильнее пробирал его леденящий озноб. Висевшая на груди деревянная табличка раскалилась до температуры, грозившей оставить ожог на коже, — хотя его собственная палата находилась прямо по соседству, и днём, когда он лежал внутри, никакого дискомфорта он не чувствовал. Казалось, будто само место вокруг переменилось.
Гу Сяосюй тем временем внимательно проверяла двери и окна. Она на пробу нажала на ручку двери пожарного выхода, и Чжун Лай заметил, что замок не заперт. Юноша невольно подумал, нельзя ли выбраться наружу отсюда, но медсестра тут же плотно прикрыла дверь.
Окно, казалось, было закрыто неплотно: подойдя ближе, Чжун Лай почувствовал, как сквозь щёлку тянет ледяным сквозняком. Гу Сяосюй, должно быть, тоже это ощутила. Она протянула руку и толкнула створку: окно и вправду оказалось незапертым и легко распахнулось.
Возможно, из-за того, что корпус был старым, здесь стояли не привычные раздвижные рамы, а открывающиеся наружу верхнеподвесные фрамуги: по идее, такая створка должна быть довольно тяжёлой и не могла распахнуться от столь лёгкого толчка.
Чжун Лай в недоумении склонил голову, как вдруг зрачки его судорожно сузились. Вскрикнув: «Гу Сяосюй!», он стрелой метнулся к окну — медсестра словно попала под морок: швырнув журнал записей на пол, она уже взобралась на подоконник и вот-вот готова была прыгнуть вниз!
До смерти перепугавшись, Чжун Лай отшвырнул телефон в сторону и изо всех сил попытался оттащить её от окна. Девушка была хрупкой и худенькой, но вырывалась с бешеной, нечеловеческой силой, отчаянно карабкаясь наружу.
Лоб Чжун Лая покрылся испариной, он уже едва удерживал её, как вдруг краем глаза заметил, что на экране брошенного в стороне телефона вновь всплыл яркий цветной комментарий:
— Цэнь Фэйюнь: Наклей успокоительный талисман, тот самый, что я тебе дал.
(Конец главы)
http://bllate.org/book/37802/4770411
Готово:
