Цзин Е:
— ...
Кислая рыба с маринованной капустой в пиале вмиг потеряла всякий вкус.
Глава 5: ПТСР
Что ещё за вытирание палочек? Я положил тебе еду в тарелку исключительно ради приличия, но границы-то всё равно нужно соблюдать, верно?
Или ты думаешь, что раз кто-то положил тебе кусочек еды, все прошлые обиды можно считать забытыми?
...Он что, всё ещё держит на меня зло?
Только что во взгляде, движениях и даже в этой едва заметной, призрачной улыбке Линь Чаня сквозили такое презрение и брезгливость, что они, подобно брошенному в воду камню, подняли рябь, расходящуюся кругами. Послевкусие было долгим, а удар — мощным.
Цзин Е только-только попытался себя утешить и немного успокоиться, как его вновь охватила паника.
По правде говоря, он ужасно боялся, что Линь Чань его ненавидит.
Если за три года редкого общения Линь Чань кардинально не изменился — а судя по всему, в это верилось с трудом, — то, судя по давнему знакомству Цзин Е, Линь Чань был человеком, который помнил обиды лучше всех на всем участке Шапинба. Без исключений.
Ещё в те времена, когда они были сопливыми пацанами, Цзин Е как-то в шутку обронил, что Линь Чань похож на девчонку. После этого Линь Чань целых полмесяца не удостаивал его нормальным взглядом.
Позднее Цзин Е понял, что дело неладно, притащил в качестве извинения снэки и напитки, и в конце концов выражение лица Линь Чань смягчилось. Вот только с тех пор, когда они собирались вместе, Линь Чань игнорировал любые слова Цзин Е. Время от времени, когда Цзин Е пытался с ним заговорить, Линь Чань лишь холодно усмехался и язвительно отвечал: «Мы, девочки, такого не понимаем».
В ту пору младшеклассник Линь Чань интуитивно освоил методы психологического насилия, и применил их впервые, растянув это удовольствие больше чем на полгода.
Из-за одной неосторожной шутки Цзин Е теперь чувствовал себя живым воплощением борца за равноправие полов и больше никогда не осмеливался шутить подобным образом. У него даже развился остаточный синдром в виде нервной дрожи при одном только виде холодной усмешки Линь Чань. Этот недуг не прошёл до сих пор и, судя по всему, грозил остаться с ним на всю жизнь.
Выражения «у него узкий кругозор» и «можешь обидеть кого угодно, только не его» стали всеобщим правилом.
Цзин Е никогда раньше этого не испытывал, но теперь, сидя в собственной столовой, он прекрасно понял тогдашние чувства Цзян Цзыи: стоило заметить малейшую деталь в мимике Линь Чань, как в голове тут же выстраивалась картина его грядущей трагической жизни, в которой тот самыми изощренными способами — открыто и исподтишка — будет отравлять ему существование... Ему хотелось прямо тут рухнуть перед Линь Чань на колени и завопить: «Я виноват, я во всём раскаиваюсь!»
Но в чём именно он должен раскаиваться?
В том, чтобы сказать: «Ты мне нравишься»?
Будет ли признание в любви тем ответом, который Линь Чань хочет услышать в данный момент?
Он мысленно взвыл: почему правда всплыла так внезапно и прямо посреди недоразумений?
Цзин Е с горечь и возмущением подумал: если бы этот тип по фамилии Юй хоть на секунду включил голову, когда вставлял свои пять копеек, он бы сообразил, что мастером высшего пилотажа в искусстве психологического насилия был вовсе не он, а этот внешне безобидный старшеклассник!
Радости и горести людей вовсе не разделяют.
Да и еда казалась совершенно безвкусной.
— Я наелся, — Цзин Е отложил палочки. Стоило ему произнести эти слова, как сидевшие рядом люди одновременно замерли, прервав трапезу. Их спины мгновенно напряглись, решив, что Линь Чань собирается перейти к активным действиям.
Однако Линь Чань никак на это не отреагировал и спустя мгновение молча продолжил жевать.
В доме действовали свои правила: когда в гостях есть люди, нельзя выходить из-за стола раньше времени. Цзин Е умирал от скуки и сидел как на иголках, поэтому ему оставалось лишь украдкой, боковым зрение поглядывать на Линь Чань.
Переходный возраст заставил Линь Чань заняться живописью, и его и без того не слишком общительный характер стал ещё более замкнутым. Но при этом он не был пассивным или трудным в общении человеком — находиться рядом с ним на самом деле было очень комфортно.
Он ел медленно, читал медленно, ходил не спеша, и даже погружаясь в задумчивость, всегда сохранял собственный ритм. Казалось, всё, что бы он ни делал, замедляло движение воздуха вокруг него, заставляя окружающих невольно беречь эту тихую гармонию. При этом он никогда ничего не запускал: в его голове словно была расчерчена таблица планов, разбитая с точностью до секунд, четко разделяющая этапы его жизни.
Он не был замкнут наглухо: порой мог сыграть какую-нибудь шутку или с абсолютно серьезным видом рассказать чернушный анекдот. Он умел радовать людей и прятать небольшие подарки в ожидании дня рождения друга, чтобы тот их отыскал.
Жизнерадостность и молчаливость, хитрость и простодушие, терпимость и злопамятность... Казалось, все эти противоречивые черты парадоксальным образом слились в Линь Чань воедино.
Цзин Е считал, что Линь Чань обладает совершенно уникальным темпераментом, но они были знакомы уже добрый десяток лет, и вряд ли кто-то из друзей детства — не говоря уж о нем самом — мог похвастаться тем, что знает Линь Чань досконально.
Цзин Е нравилось проводить время с Линь Чань, но он также боялся вызвать его недовольство.
— ...Мне всё-таки кажется, что концовка в том сериале вышла слишком уж скомканной. Когда вы его снимали, неужели никому не казалось, что смерть второй главной героини выглядела несколько небрежной, Сяо Ц... Сяо Цзин?
— Цзин Е, с тобой бабушка разговаривает!
Голос Е Сяохуэй прорезал пространство и разом вернул Цзин Е за обеденный стол. Тот ещё не успел прийти в себя, как Е Сяохуэй без церемоний ткнула его носом: — Ты чего это уставился на младшего брата и витаешь в облаках?
— А? А...
Разве он всё это время пялился на Линь Чань?
Осознав, чем он только что занимался, Цзин Е торопливо перевел взгляд обратно на собственную пустую пиалу. Уши у него пылали, и он заикающимся голосом произнес:
— Я... я что-то... притомился.
Е Сяохуэй усмехнулась:
— Наелся — и сразу клонит в сон? Ну раз так, иди займись каким-нибудь полезным делом.
Цзин Е поморщил нос и капризно протянул:
— Мам...
Пойманный с поличным, Цзин Е подумал, что на этот раз сможет перебороть неловкость. Он снова слегка повернул голову: Линь Чань как раз отложил палочки, не уделяя ему ни малейшего внимания, и с милой, вежливой улыбкой произнес:
— Тётя Е, давайте я попозже помою посуду.
Е Сяохуэй:
— Что ты, как неудобно...
Но бабушка Линь возразила:
— Пусть моет. В нашем доме заведено правило: тот, кто готовит, посуду не моет. Детям полезно заниматься домашними делами, в этом нет ничего плохого.
Взгляд бабушки слегка качнулся и внезапно столкнулся со взглядом Е Сяохуэй, отчего у Цзин Е в груди с непривычки что-то ёкнуло.
Разумеется, в следующую секунду он услышал, как Е Сяохуэй само собой разумеющимся тоном произнесла:
— Тогда Цзин Е пойдет вместе с младшим братом. Сначала уберите со стола, а потом вымойте посуду, как раз окончательно просветлеете.
Цзин Е:
— ...Мм.
Чего боялся, на то и напоролся.
Базовую работу по дому Цзин Е умел делать и занимался ею регулярно, но ещё никогда в жизни он не брался за неё с такой неохотой. Чтобы не толкаться с Линь Чань в тесноте, он добровольно выбрал уборку на кухне, тогда как Линь Чань занялся столовой.
http://bllate.org/book/37701/4712052
Готово:
