— О, хорошо.
Ладно, ради бабушки, ради жареной свинины с перцем.
Когда только перетаскивал коробки, ещё и упал, не знаю, ушибся ли. А Сяо Ци ведь не умеет говорить, если больно — даже не крикнет, и не слышит, и не говорит, как же жалко...
Что ж, извиниться надо, он действительно был неправ:
— Я сию минуту.
Обязательно заставь их принять.
Знаю.
На сердце Шэнь Сихэна давило чувство вины. Он уже переступил порог одной ногой, но тут же отступил назад, в несколько быстрых шагов взбежал на второй этаж, схватил со стола четыре плитки шоколада и бегом бросился обратно вниз.
На полпути он вспомнил, что до сих пор не знает его имени. Как к нему обращаться, когда придёт? Тянь Ци, Сяо Ци или Чэнь Си? Да ну и ладно, всё равно он ничего не слышит.
Было совсем близко: обойти стену с южной стороны дома Бабушки Минь, пройти по небольшой тропинке — и вот его дом. Там как раз готовили еду, из трубы поднимался тонкий струйчатый дымок, который долго не рассеивался в дождливом тумане. Шэнь Сихэн достал телефон и сфотографировал его, собираясь позже отправить брату — тот любил всякие подобные эфемерные и призрачные вещи.
У входа никого не было, трёхколёсный велосипед, вымытый до блеска, был на замке под навесом. Приоткрыв полую дверь, Шэнь Сихэн заглянул внутрь: в доме свет не горел, но из кухни доносился треск — шипело масло на сковороде. Шэнь Сихэн окликнул пустоту:
— Есть кто дома?
— Вы кого ищете?
Позади раздался хриплый голос, от неожиданности Шэнь Сихэн чуть не врезался в дверную створку. Обернувшись, он увидел мужчину, который стоял, согнувшись в поясницу. В полумраке разглядеть его лицо было трудно.
Человек, сгорбив спину, окинул Шэнь Сихэна взглядом и снова спросил:
— Вы кого ищете?
Не зная его имени, Шэнь Сихэн указал назад и произнёс:
— Здравствуйте, я живу в доме впереди, бабушка попросила меня принести арбуз.
Мужчина приоткрыл дверь шире и вежливо произнёс:
— Проходите.
Мужчина нажал на выключатель на стене, и старая лампочка несколько раз моргнула, прежде чем загореться:
— Дом маленький, присаживайтесь.
При свете лампы Шэнь Сихэн смог разглядеть лицо мужчины. Лицо совершенно не вязалось с его голосом: ему было около сорока лет, примерно как отцу Шэнь Сихэна, но голос звучал как у восьмидесятилетнего старика. И даже посреди лета на его шее красовался шёлковый шарф.
Старый дом был крошечным — настолько маленьким, что можно было окинуть взглядом всю обстановку, даже не поворачивая головы: обеденный стол, всё тот же старый стол из прежнего дома Бабушки Минь, и четыре стула. Стулья были явно заменены: все четыре — разных фасонов и цветов. Стены сплошь были увешаны похвальными грамотами, новыми и старыми, покрывавшими всю поверхность. Можно было с трудом разобрать напечатанные на них имена, хотя с расстояния буквы казались расплывчатыми. При всей бедности в доме царила идеальная чистота: стол, пол, стены — всё сияло чистотой.
Мужчина зашёл на кухню и вывел оттуда юношу. Юноша был ещё в фартуке и, увидев Шэнь Сихэна, явно замер от удивления.
Шэнь Сихэн тоже остолбенел. Те несколько шагов, что сделал мужчина, дались ему тяжело: одно плечо выше другого, судя по всему, ноги были больными, а сам он ходил сог, вероятно, из-за горба. Шэнь Сихэн не смел вглядываться слишком пристально — это было бы верхом невоспитанности.
Мужчина сказал:
— Внук Бабушки Минь, должно быть, это к тебе.
Шэнь Сихэн поставил арбуз на стол:
— Бабушка попросила передать. Спасибо, что помогли довезти вещи.
Мужчина перевёл его слова на язык жестов. Юноша с бесстрастным выражением лица дважды согнул большой палец и кивнул Шэнь Сихэну.
Если бы жесты показывал кто-то другой, Шэнь Сихэн, пожалуй, счёл бы это странным, почувствовал бы жалость или сострадание. Но этот парень вёл себя иначе: его лицо было совершенно равнодушным, а когда он жестикулировал, то напоминал диктора новостей — чётко, уверенно и безупречно.
— Он говорит, не за что, — перевёл за него всё тот же мужчина.
Шэнь Сихэн торопливо бросил:
— Ладно-ладно, тогда я пойду.
В спешке он даже забыл, зачем пришёл, и, толком не извинившись, выскользнул за дверь. Этот дом угнетал до невозможности: глухонемой паренек, горбатый инвалид-родитель. Шэнь Сихэн не смел оставаться здесь дольше ни минуты — всё это слишком сильно отличалось от его собственного мира, настолько далеко, что казалось нереальным.
— Передай благодарность бабушке, — мужчина легко подтолкнул юношу спину. — Проводи его.
Шэнь Сихэн шёл впереди, а юноша следовал за ним. Шэнь Сихэн намеренно присел на корточки, чтобы завязать шнурки, и дождался, пока тот обойдёт его, после чего молча поплелся следом. Пройдя несколько шагов, Шэнь Сихэн бросил его спине:
— Прости меня, я перед тобой извиняюсь.
Идущий впереди человек на мгновение замер. Это едва заметное движение породило у Шэнь Сихэна странную иллюзию: неужели тот всё-таки слышит?
— Я говорю, прости меня. Это я во всём виноват, это я во всём разобрался не так и сморозил глупость. Не держи на меня зла. Я впервые в жизни перед кем-то извиняюсь, извинения я принёс, а если ты не расслышал, то я не виноват.
Но тот не обернулся и продолжил путь. Шэнь Сихэн опустил голову и поплёлся следом. Ощущение было на редкость паршивым. Не выдержав, Шэнь Сихэн сделал несколько широких шагов вперёд, обогнал его, развернулся лицом к юноше, почесал в затылке и представился:
— Меня зовут Шэнь Сихэн, а твоё имя я так и не спросил?
Шэнь Сихэн не мог вспомнить, говорил ли он ему своё имя раньше. Может, и говорил, но неважно, можно повторить ещё раз — в конце концов, в прошлый раз тот всё равно ничего не слышал.
Юноша остановился, небрежно поднял с обочины сухую ветку и вывел на влажной земле два иероглифа: [Чэн Ци].
Так вот оно что — Чэн Ци, а не Тянь Ци, не Сяо Ци и не Чэнь Си.
Шэнь Сихэн тоже вывел на земле: [Разве ты не глухой? Откуда ты знаешь, что я говорю?]
Чэн Ци написал: [Догадался.]
И то верно, догадался по контексту.
[Раз уж ты назвал мне своё имя, значит, больше на меня не сердишься? Ну... прости меня, я ведь правда ошибся. Бабушка сама нечаянно оставила фляжку снаружи, а я набросился на тебя, когда ты принёс её обратно. Прости, не сердись больше.]
Выведя всё это на одном дыхании, Шэнь Сихэн почувствовал, как тяжесть на душе отступила больше чем наполовину. Он пригляделся к Чэн Ци, пытаясь уловить выражение его лица: [Перестанешь сердиться?]
Чэн Ци написал на земле: [Я и не сердился.]
Не сердился? Если не сердился, то чего убегал от меня, как от чумы?
Шэнь Сихэн выдавил из себя самую безобидную улыбку, смущённо полез в карман, вытащил четыре плитки шоколада и, ухватив Чэн Ци за руку, вложил их в ладонь: [Короче говоря, деньги ты не взял, но это взять обязан. Считай это знаком благодарности за то, что помог мне тогда с вещами. Возьми, и я буду знать, что ты действительно не сердишься.]
Чэн Ци бросил взгляд на шоколад, сжал ладонь и спрятал его. Увидев, что тот принял подарок, Шэнь Сихэн с облегчением выдохнул: [Этот шоколад очень вкусный, попробуй. Его вручную делают в одной кондитерской у меня дома. У меня всего было восемь плиток: четыре я оставил бабушке, а эти четыре — тебе. Обязательно попробуй.]
http://bllate.org/book/37522/4681842
Готово:
