Ху Мэйэр печально вздохнула:
— Раз уж всё так, почему несколько лет назад, когда наложница вместе с покойной матерью ездила в Чжунчжоу и просила нынешнего императора издать указ о даровании брака, Ван отказался?
Тогда она успела насолить и канцлеру, и первому ученому на экзаменах, а после посреди ночи приставила лестницу и перелезла через стену Резиденции регента, уверенно заявляя, что слышала, будто Регент — самый красивый мужчина на свете. Сначала она хотела всё разведать, чтобы решить, стоит ли выходить за него замуж.
Инь Чжэнь знал об этом случае. В те годы Ху Мэйэр была в самом расцвете сил, и ее ослепительная красота гремела по всем Двадцати семи городам на границе.
Он вдруг заинтересовался, что ответит Цун Синюн, но его взгляд уже невольно приковал стоявщий перед ним суп из красных фиников.
Молочно-белая похлебка, в которой плавились разрезанные пополам очищенные от косточек финики. Черенок ложки с золотым узором лежал как раз под правой рукой, близко к локтю Цун Синюна. Стоило только протянуть руку, и с огромной вероятностью ее можно было бы стянуть бесшумно.
Инь Чжэнь смутно почувствовал пустоту в желудке.
Цянская женщина — противник хлопотный, и сейчас был явно не подходящий момент для ее оскорбления, да и Цун Синюну еще предстояло вести с ней дела.
Суп был на расстоянии вытянутой руки.
Инь Чжэнь неторопливо протянул руку.
Цун Синюн только собирался что-то сказать, как опустил взгляд — и стоявшая перед ним пиала с горячим супом исчезла.
Он замер.
Шуршание шелковых рукавов скользнуло по ладони.
Пощекотало тыльную сторону.
Цун Синюн вдруг подумал, что человек, сидевший слева от него, обладает поистине огромной дерзостью.
Он небрежно бросил Ху Мэйэр:
— Если ты хочешь увезти меня, Вана, в Лянчжоу в качестве любимчика, всему клану Цун будет отдан приказ: пока они живы, всякая цянская женщина, ступившая в столицу, должна быть изгнана.
Инь Чжэнь сосредоточенно помешивал суп.
В те годы цянская женщина пыталась силой утащить юного господина из клана Цун за Семиречье, да так испугала главу клана, который не менялся в лице даже при обрушении горы Тайшань, что у того затряслась борода — он смертельно боялся, что его законный сын вздумает стать мужской наложницей и на нем прервется продолжение рода.
Своего собственного сына знаешь лучше всех, и в том, что Цун Синюн способен выкинуть подобное, он не сомневался ни секунды.
Хорошо еще, что Цун Синюн не проявил никакого интереса и лишь спросил Ху Мэйэр, действительно ли луна на границе размером с лепешку.
Об этой истории широко судачили в столице.
— До меня доходили слухи, что глава клана Цун из Жунаня за всю жизнь берет в жены лишь одну женщину, — хихикнула Ху Мэйэр и добавила: — Если это правда, то согласие Вана побыть наложником не станет нарушением заветов предков.
Инь Чжэнь бессознательно сжал пальцами черенок ложки.
Знатные роды Великой Цзинь обладали огромным влиянием, а во главе их стоял клан по фамилии Цун. Просуществовав сотни лет и имея глубокие корни, он постепенно стал возвышаться над императорской властью. И истинная причина малочисленности потомства в этом аристократическом семействе крылась вовсе не в другом, а в суровых родовых законах и брачной системе.
За всю жизнь — никаких наложниц, только одна жена.
Налитый молочной белизной суп в пиале слегка колыхнулся, Инь Чжэнь опустил глаза, и на пол-вдоха его дыхание стало совсем легким.
Не дождавшись ответа, Ху Мэйэр протянула голос, источая сладчайшее кокетство:
— Неужели эти слухи лгут, и Ван не соглашается на предложение наложницы лишь потому, что желает собрать три тысячи красавиц и объять всех прелестниц Поднебесной?
Три тысячи красавиц указывали лишь на одного человека — это была ловушка.
Цун Синюн запрокинул голову, размял пальцы на руке, и раздался отчетливый хруст.
Он цыкнул:
— Не твоего ума дело.
Рядом раздался громкий смех.
Инь Чжэнь слегка повернул голову.
По столичным слухам, одного из двух главарей разбойничьих банд звали Елюй Гуан; он вел себя грубо и не утруждал себя соблюдением условностей, а новый наместник погиб как раз от его руки.
— Давно слышал, что Регент Великой Цзинь отличается от женоподобных жителей Чжунчжоу. Сегодня вижу воочию — так оно и есть, — Елюй Гуан даже не пытался скрыть бурные амбиции. — Император Великой Цзинь слеп и глуп, почему бы не выбрать другого, мудрого правителя?
Цун Синюн терпеливо перекатывал между пальцами бусину.
Инь Чжэнь прекрасно понимал, что это невозможно.
Клан Цун из поколения в поколение служил при дворе, в их костях жила гордая и чистая спесь знатных родов: предавать родину и переходить на сторону врага они не станут, да и не унизятся до этого. По сравнению с союзом с варварами, вероятность того, что в один прекрасный день он сам свергнет клан Инь, была куда выше.
И тем не менее, в стремлении подтолкнуть Цун Синюна к мятежу Ху Мэйэр и Елюй Гуан были единодушны.
Ему все еще нужно было убедить Цун Синюна.
Видя, что Цун Синюн молчит, Ху Мэйэр и Елюй Гуан переглянулись. Первая тут же прикрыла рот кокетливым смешком, словно ничего только что не произошло:
— Слышала от управляющего Сюя, что Вану понравилась картина с пионами, присланная на днях. Ее написал оплошавший придворный мастер, который сейчас скрывается в городе. Как только наложница услышала, что Вану она приглянулась... не смогла усидеть на месте и решила выкупить у него за огромные деньги самую дорогую работу, но посредине возникла заминка — он не захотел ее продавать...
Она сдула капли с ярко-красных, словно кровь, ногтей и равнодушно произнесла:
— Наложнице пришлось убить его, чтобы забрать товар.
Человеческие жизни для нее ничего не стоили.
Инь Чжэнь опустил серебряную ложку, аппетит пропал начисто.
— Вещица отменная, Вану стоит взглянуть.
Цун Синюн чуть приподнял брови:
— О?
Ху Мэйэр решила поинтриговать:
— Это портрет одной высокопоставленной особы из дворца. Говорят, этот художник лишь издалека мельком видел его на великой церемонии жертвоприношения, но с тех пор потерял покой и бредил им. Он твердо решил хоть немного передать на полотне его царственную осанку, поэтому целыми днями горбился за столом, забывая о сне и пище... Он вложил бесчисленные силы в эту последнюю в своей жизни картину, не побоявшейся изгнания из дворцовых стен.
Цун Синюн перебил ее:
— Тебе лучше не испытывать мое терпение.
— Управляющий! — заметив его интерес, улыбка Ху Мэйэр стала еще шире, и она поторопила: — Живо выносите.
Тут же двое слуг внесли огромный свиток и медленно развернули его в обе стороны.
Около трех метров в длину и чуть больше метра в ширину.
Когда полотно развернулось, в зале воцарилась тишина.
Церемония жертвоприношения, праздничный шатер из небесно-голубого шелка трепетал на ветру.
Густая толпа сановников падала ниц в едином порыве, а на величественном алтаре молодой человек стоял вполоборота, возжигая благовония; тонкая струйка дыма от них вилась и устремлялась в небеса. Зазвучали барабаны и музыка ритуала жертвоприношения, на его широких рукавах свирепо извивались золотые узоры с драконами, когда он оглянулся с высоты алтаря...
Придворный художник глубоко запечатлел тот взгляд в своей памяти, вынашивая каждую волосинку ценой крови и пота, взвешивая всё сотню раз. Краски были настолько сочными и яркими, будто создавались ради единственного человека.
Фасон одежд Наследного принца нынешней династии.
Инь Чжэнь: — ... — в его голове было пусто, и он какое-то время не знал, как на это реагировать.
— Цянская девчонка.
Цун Синюн отвел взгляд от картины и медленно перевел его на Ху Мэйэр. Голос его звучал тихо, но весил больше тысячи цзиней, а обнаженные зубы леденили кровь:
— Ты жить — надоело?
Ху Мэйэр никак не могла не знать, что партия Наследного принца и Регент люто ненавидят друг друга. Кончики пальцев Инь Чжэня легли на столешницу, и он с мрачным сердцем подумал: она хочет прощупать отношение Цун Синюна к императорскому двору.
http://bllate.org/book/37449/4668898
Готово:
