Тьма отступила, пропуская слепящий свет. Чжань Цянь с трудом разомкнул веки и увидел прямо перед собой лицо старого слуги.
— Ваше Величество, вы изволили проснуться?
Взгляд императора блуждал в смятении. Оглядевшись, он узнал Зал Усердного Правления в Северном дворце. Ладонь сама собой метнулась к груди — ни раны, ни следа от смертельного удара. Под пальцами шуршал плотный шелк расшитого золотыми нитями драконьего одеяния. На столе перед ним лежал помятый красный свиток — до боли знакомый бумажный комочек.
Старый евнух Чжан Баодэ нерешительно пробормотал:
— Благоприятный час близится, и сегодняшнее бракосочетание... — Опасаясь монаршего гнева, он торопливо поправился: — Касательно прибытия молодого господина Юня во дворец... Ваше Величество действительно не желает почтить его своим присутствием?
Но до слуха Чжань Цяня долетело лишь одно-единственное слово — «бракосочетание».
"За всю свою жизнь я сочетался браком лишь однажды!"
За окном сияло солнце, ослепляя до слез. Если это преисподняя, откуда здесь взяться столь яркому, живому свету?
Чжань Цянь дрожащими пальцами расправил бумажный ком. Это был императорский брачный договор. Рядом с его собственным именем «Чжань Цянь» каллиграфическим почерком было выведено другое: «Юнь Цзыцзи».
В левом нижнем углу листа красовалась дата: «Первый год эры Цивэй».
В тот год скончался император Лунсюань. Чжань Цянь взошел на престол и провозгласил девиз правления «Цивэй».
Спустя полгода государственного траура, исполняя последнюю волю покойного правителя, он нарек Юнь Цзыцзи своим Государственным супругом. Поскольку тот становился первым наложником нового императора, по законам двора надлежало провести торжественный свадебный обряд.
Время повернулось вспять. Он вернулся в тот самый день, когда еще не было совершено непоправимых ошибок.
Чжань Цянь прижал брачный свиток к груди, хмелея от безумного, ошеломляющего счастья.
Однако ликование длилось недолго — улыбка быстро сошла с его лица.
В прошлой жизни, подстрекаемый интригами покойного государя, он относился к клану Юнь с ледяной жестокостью. И сегодня, принимая Юнь Цзыцзи во дворце, он проявил к нему лишь пренебрежение и вопиющую, граничащую с издевкой небрежность!
***
У самого подножия императорского дворца раскинулись богатые кварталы с усадьбами высших сановников.
И самым оживленным местом сегодня было поместье Юнь.
Каждому жителю столицы было известно: третьего молодого господина семьи Юнь покойный император перед смертью лично нарек супругом для преемника престола. И сегодня юноше надлежало войти в запретные покои.
Появление в роду императорского супруга обычно сулило семье великую славу и почет, однако Юнь Цзыцзи был мужчиной, и оттого это событие отдавало горькой усмешкой судьбы.
Полгода назад он вернулся с фронта тяжелораненым. По столице тотчас поползли слухи, будто молодой генерал из жажды славы допустил роковую ошибку в командовании, погубив пять тысяч отборных воинов. Покойный император перед смертью успел издать указ об изъятии у него командования войсками, но в своем завещании неожиданно даровал ему титул Государственного супруга. Это походило на жестокую игру, где за болезненной пощечиной следовала ядовитая сладость.
Для мужчины стать наложником в гареме означало навсегда перечеркнуть ратную славу, лишиться возможности служить государству на поле боя и смириться со скрытым, но несмываемым позором.
Благоприятный час уже наступил, а из дворца так и не прислали полагающийся по уставу кортеж. Это лишь подтверждало худшие догадки толпы.
К тому же в стране все еще действовал траур по усопшему правителю, поэтому у ворот поместья Юнь не смели вывешивать праздничные украшения. Свадьбу именовали великим торжеством, но в воздухе не чувствовалось и капли радости.
С неба лениво посыпался пушистый снег.
Юнь Цзыцзи переступил порог родного дома. На нем были парадные синие одежды, расшитые золотым пером. Высокий и статный, словно упрямая горная сосна под ветром, он казался изваянием из безупречного белого нефрита. Родинка меж его бровей алела чистейшей киноварью, напоминая распустившийся в зимнюю стужу бутон дикой сливы. Его взгляд оставался ясным и твердым, но в чертах лица застыло холодное, бесстрастное смирение перед неизбежным.
Резкий порыв ледяного ветра хлестнул его по лицу. Дрогнули длинные ресницы, юноша тихо, натужно закашлялся, и без того бледное лицо мгновенно потеряло последние краски. В этой хрупкости сквозило такое болезненное изящество, что у любого случайного свидетеля невольно сжималось сердце.
Юнь Фэйхань поспешно придержал младшего брата за локоть и, с трудом сдерживая гнев, обратился к прибывшему с указом евнуху Ли:
— Допустим, двор решил обойтись без торжественной свиты. Но неужели во всем дворце не нашлось даже скромного экипажа?
Евнух Ли равнодушно повел плечом:
— Вдовствующая императрица соизволила напомнить, что в дни государственного траура любые излишества неуместны. К тому же от поместья Юнь до ворот дворца рукой подать. Господин Юнь — человек военный, закаленный, неужто не пройдет несколько шагов ради блага короны?
Юнь Фэйхань стиснул кулаки до побеления костяшек.
— На дорогах лежит нерасчищенный снег, а Цзыцзи все еще слаб после тяжелых ранений! — процедил он сквозь зубы. — Я, как его старший брат, не позволю ему идти пешком в такую стужу. Раз уж у казны не нашлось средств на повозку, поместье Юнь само снарядит экипаж!
— Дерзость! — взвизгнул евнух Ли. — Господин Юнь отныне принял титул Государственного супруга и обязан во всем подчиняться законам двора. Простые повозки вашего дома не соответствуют его новому высокому положению. Если вы посмеете отправить его на семейной телеге, это будет расценено как прямое оскорбление императорского величия!
"Паршивый кастрат..."
Цзыцзи отчетливо расслышал, как второй брат вполголоса выругался. Он поспешно перехватил его напряженную руку, мягко разжимая судорожно сжатые пальцы:
— Второй брат, не надо. Это всего лишь пара ли. Я дойду сам.
— Тебе сейчас тяжело даже просто стоять, голова кружится! — с болью в голосе возразил Фэйхань. — Какая дорога пешком в твоем состоянии?
Евнух Ли ядовито усмехнулся:
— Надо же, какие нежности. Слышал бы кто ваши речи — подумал бы, что мы провожаем во дворец изнеженную девицу, а не прославленного воина. К чему мужчине капризы?
Юнь Фэйхань промолчал, но взгляд его обещал евнуху скорую и мучительную смерть. Будь они сейчас в военном лагере на границе, этот жалкий слуга уже висел бы на крепостной стене, растерзанный на куски.
— Фэйхань, утихомирь свой нрав, — раздался тяжелый, властный голос главы семейства.
Отец, гунго Юнь Чжэнь, почувствовал, что сын готов переступить черту, и вовремя вмешался. Молодой человек нехотя отступил на полшага назад, опустив голову.
Юнь Цзыцзи прекрасно понимал: сегодняшнее унижение происходит с молчаливого согласия нового государя.
Ратные подвиги клана Юнь давно вызывали опасения у престола, а во времена смены власти подозрительность монарха обострялась стократно. Чжань Цянь мог в любой момент обрушить карающий меч на головы тех, кто выказывал недовольство перед его коронацией. И если император решит пролить кровь, первыми под удар попадут именно они.
Ради спасения своей семьи Цзыцзи был готов безропотно снести любую обиду и пренебрежение, какими бы изощренными они ни были.
Он медленно спустился по каменным ступеням, бережно подобрал полы парадного одеяния и опустился на колени перед отцом и матерью, госпожой Мужун Шу.
— Сын прощается с вами, батюшка, матушка, — глухо произнес он, совершая земной поклон. — Я ухожу и не смогу больше делить с вами повседневные заботы. Второй брат, прошу тебя, береги наш дом.
— Встань, сынок, поспеши подняться, — Мужун Шу торопливо сбежала по ступеням и помогла ему подняться. Почувствовав, какими ледяными были его пальцы, она едва сдержала стон. Видеть, как ее больной, измученный ребенок вынужден сносить издевательства дворцовой челяди, было невыносимо, но изменить предначертанное она не могла.
С воцарением нового императора их род превратился в беззащитную дичь, загнанную в угол. И если Цзыцзи откажется войти в императорские покои, смертоносный удар обрушится на семью незамедлительно.
Мужун Шу происходила из купеческого сословия, но житейской мудрости ей было не занимать. Сглотнув подступившие слезы, она обернулась, взяла из рук служанки тяжелый плащ, отороченный лисьим мехом, и набросила его на плечи сына.
— Я сама шила его, стежок за стежком, — нежно прошептала она. — Пусть он убережет тебя от зимней стужи.
Праздничные одежды, хоть и выглядели богато, шились из тончайшего шелка и совсем не грели. Лишь теперь, укутанный в мех, Цзыцзи почувствовал, как к окоченевшему телу возвращается слабое тепло.
Но надменный, визгливый голос евнуха вновь нарушил тишину:
— Одеяние, пожалованное самим государем, не должно быть скрыто под посторонними вещами! Прошу новоиспеченного супруга снять плащ, дабы не совершать святотатства и не нарушать приличие.
После этих слов воцарилось тяжелое, зловещее молчание. Десятки взглядов скрестились на евнухе Ли.
Три поколения мужчин дома Юнь проливали кровь на полях сражений, их предки были героями империи, верными долгу до последнего вздоха. В жилах этих воинов кипела ярость, и сейчас их взгляды обещали разорвать обнаглевшего слугу на части прямо здесь, у порога.
Евнух Ли струсил. Поняв, что зашел слишком далеко, он уже открыл было рот, чтобы уступить, но Цзыцзи опередил его. Он сам распустил завязки мехового плаща и протянул его назад служанке.
— Мой род никогда не пойдет против воли Его Величества. Я сниму его.
Словно в насмешку, очередной порыв ветра швырнул ему в лицо горсть колючего снега. Парадное платье ничуть не спасало от холода. У Цзыцзи перед глазами все поплыло, закружилась голова. Он пошатнулся, замер на мгновение, восстанавливая равновесие, и лишь затем, опираясь на верного слугу Шаньчжу, сделал первый тяжелый шаг по обледенелой дороге к императорскому дворцу.
Городская стража заранее очистила улицу, ведущую к дворцу. По правилам, этот широкий путь предназначался для великолепной свадебной процессии: запряженной шестеркой белоснежных коней кареты под шелковым балдахином, свиты из двух десятков придворных чинов и полусотни гвардейцев в золоченых доспехах.
Теперь же здесь не было никого. Ни экипажа, ни воинов — лишь безликая стайка шепчущихся евнухов, трусящих позади. Это зрелище больше походило на конвоирование осужденного преступника на плаху.
Цзыцзи шел посреди пустынной, выметенной дочиста мостовой, ловя спиной любопытные, косые взгляды зевак. По обеим сторонам дороги перешептывались горожане:
— Подумать только, император даже видимость уважения не пожелал сохранить! — доносился из толпы тихий ропот.
— Да все же очевидно: над кланом Юнь сгущаются тучи. Конец их былому величию.
— Но ведь Юнь Цзыцзи проливал кровь за империю, у него столько заслуг! Разве можно обращаться с ним как со слугой?
— Молодой император сразу дал понять, что видеть его не желает.
— Говорили, что все сыновья гунго Юня писаные красавцы, а младший — краше всех. Сегодня сам убедился: воистину прекрасен, точно небожитель!
— Пф-ф, толку-то с этой красоты? Будто мужчине позволят занять трон императрицы!
Эти слова жалили больнее ледяных игл. Цзыцзи чувствовал себя преступником, выставленным на позорный столб перед праздной толпой.
— Господин? — Шаньчжу осторожно сжал его плечо, заметив, что юноша внезапно замер на полушаге.
— Мне... больно, — едва слышно выдохнул Цзыцзи.
Евнух Ли только притворялся, что не замечает ни мертвенной бледности Цзыцзи, ни выступившей на его лбу холодной испарины. Его израненные в боях меридианы и поврежденные суставы не переносили холода. Даже в жаркие летние дни он мучился от ломоты, а в зимнюю стужу спасался лишь горячими ваннами с целебными травами. Сейчас же ледяной ветер пронизывал его тонкие шелковые одежды насквозь. Каждое мгновение старые раны отзывались вспышками невыносимой, тупой боли, сковывающей все тело.
Шаньчжу служил молодому господину с малых лет и прекрасно знал: Цзыцзи никогда не жаловался по пустякам. Если он признался в слабости, значит, боль стала поистине нестерпимой.
Слуга испуганно оглянулся назад, туда, где у ворот поместья все еще стояли родные, провожая их тревожными взглядами.
— Господин, может, я быстро сбегаю назад за целебным отваром? — прошептал он, едва сдерживая слезы.
Цзыцзи слабо сжал его руку. Пальцы юноши были холодными как речной лед.
— Не надо. Не пугай отца с матерью. Я... справлюсь. Обойдется.
Он поднял взор на величественные, грозные очертания Северного дворца. Эта стужа и унижение — лишь малая толика того, что ждет его впереди.
Отныне вся его жизнь будет заперта в этих золоченых стенах, и страдания, которые ему уготованы, окажутся во сто крат страшнее сегодняшней боли. Но первый шаг сделан, и отступать поздно. Нужно выстоять во что бы то ни стало.
— Господин супруг, пошевеливайтесь, негоже опаздывать к назначенному часу! — грубо прервал его мысли евнух Ли.
Слуга даже не пытался скрыть издевки, подгоняя его упреками.
— Если мы упустим благоприятное время, Ее Величество вдовствующая императрица разгневается. А коли она выкажет недовольство, то и государь разделит ее гнев. Не думаю, что после этого у клана Юнь останутся поводы для радости.
Цзыцзи смерил его ледяным, полным презрения взглядом. Стиснув зубы до боли, он заставил себя сделать очередной шаг. Ноги не слушались, ступни онемели от холода, и каждое прикосновение к заледенелым камням отзывалось острой, режущей болью, словно он шел босиком по битому стеклу.
— Поторапливайтесь, — не унимался евнух Ли, подталкивая его в спину. — Или вы надеетесь, что Его Величество снизойдет до того, чтобы встретить вас лично?
Не успел смолкнуть его визгливый голос, как по заснеженной мостовой разнесся стремительный стук копыт. Из утреннего тумана вылетел великолепный белый скакун, вздымая снежную пыль.
Всадник в золотой короне и темных императорских одеждах правил конем уверенно и властно. Его багряные глаза горели неистовым, царственным огнем.
Толпа ахнула. Ошеломленные горожане и стражники один за другим начали падать на колени в тающий снег, славя правителя единым, громогласным хором:
— Десять тысяч лет жизни нашему государю!
Чжань Цянь на ходу осадил коня, соскочил на землю и стремительно направился к Юнь Цзыцзи.
Изнуренный болью юноша соображал с трудом. Лишь когда император оказался совсем рядом, он попытался склониться в глубоком поклоне, как требовал этикет. Но Чжань Цянь не позволил ему этого сделать — он крепко перехватил его за плечи. В его взгляде, устремленном на Цзыцзи, читалось такое неприкрытое, жгучее раскаяние, что молодой воин растерялся.
— Цзыцзи... Прости, я опоздал, — хрипло произнес император.
Цзыцзи замер, не веря собственным ушам.
— Почему твои руки холодны как лед? И почему на тебе столь легкое платье? — Чжань Цянь сжал его ладони в своих, пытаясь согреть, а затем медленно обернулся к свите, и в его голосе прозвучала зловещая угроза.
Евнух Ли обомлел, лишившись дара речи. Он судорожно пытался подобрать слова для оправдания, но Шаньчжу оказался проворнее.
— Ваше Величество! — звонко выкрикнул слуга, падая на колени. — Госпожа сшила для молодого господина теплый плащ на лисьем меху, но этот старый слуга приказал снять его! Он заявил, что теплая одежда поверх парадного платья — это святотатство! Из-за него мой господин едва не замерз до смерти!
Цзыцзи мысленно покачал головой.
"Мальчишка никогда не упускал случая отомстить обидчикам. Но какой в этом смысл? Неужели он всерьез думает, что император станет наказывать своего слугу ради бесправного наложника?"
Почуяв неладное, евнух Ли в панике попытался прикрыться именем вдовствующей императрицы:
— Ваше Величество, пощадите! Ничтожный лишь исполнял волю Ее Величества вдовствующей императрицы... Ах!
Договорить он не успел. Чжань Цянь с размаху ударил его ногой в челюсть. Раздался отчетливый хруст кости, и евнух, обливаясь кровью, покатился по грязному снегу.
— Ничтожная тварь, — ледяным тоном процедил Чжань Цянь. — Ты посмел указывать моему супругу?
Цзыцзи ошеломленно смотрел на корчащегося на земле слугу. Император поднял руку на доверенное лицо собственной матери, чтобы защитить его? Это казалось безумием.
На его плечи внезапно опустилось что-то тяжелое, и волна спасительного тепла окутала замерзшее тело.
Цзыцзи опустил взгляд и похолодел от ужаса. Чжань Цянь снял свой собственный императорский плащ, расшитый золотыми драконами, и укутал его!
— Ваше Величество! — выдохнул он, едва сдерживая дрожь.
Подобная милость была страшнее любого наказания. Одеяние монарха на плечах простого подданного — вот где крылось истинное, непростительное святотатство, за которое карали смертью весь род!
Но прежде чем он успел возразить, земля ушла у него из-под ног. Чжань Цянь легко, одним слитным движением подхватил его на руки.
— Мы не успеем вернуть праздничный кортеж, — негромко сказал император, прижимая его к себе. — Поэтому я сам отнесу тебя во дворец. Считай это моей скромной виной перед тобой.
Юнь Цзыцзи окончательно потерял дар речи.
"Что-то здесь не так... С ним явно что-то произошло."
http://bllate.org/book/37113/4706249
Готово:
