Сколько юноша в чёрном простоял за спиной Етаня, укрытый ночной прохладой, оставалось неизвестно.
Он словно слился с этой тьмой без остатка — казалось, даже луна в небесах теряла свой блеск, стоило ей взглянуть на него. Само его существование подобно было непроглядной ночи, способной поглотить любой лучик света.
— Ну... я, пожалуй, пойду, — произнесла Чу Хунъюэ.
С тех пор как юноша сломал руку какому-то слуге в столовой, дерзнувшему напасть на маленького дурачка, она потеряла всякий покой и не могла спокойно находиться рядом с ним. Эту необъяснимую тревогу не удавалось заглушить — хотелось лишь оказаться как можно дальше. Даже от безумца Фэн Буюя не исходило настолько тяжелой, сковывающей всё тело ауры.
Юноша в чёрном не обронил ни слова. В его темных, точно тушь, глазах девушка так и не отразилась.
Чу Хунъюэ убралась оттуда без колебаний. Сначала она шла не спеша, но, отойдя подальше, бессознательно перешла на бег.
Етань сидел на камне у края поля. Покой застыл в его глазах цвета холодного нефрита, когда Он смотрел на Цзисан Цзюньяня, замершего в полумраке вопреки свету.
Юный Цзисан Цзюньянь шагнул к Нему и молча поднял на руки.
Етань сжимал в руках цветочный горшок, а Цзисан Цзюньянь сжимал в объятиях Его.
Ветер погнал по небу тонкие облака, затянув луну, и мир погрузился во мрак.
Но черты Цзисан Цзюньяня выделялись отчетливо. Подобный глубокому омуту взгляд был устремлен вперед, безмятежный и чистый. Изгиб надбровных дуг, переносица, точеный профиль — удивительно красивый, без единой тени мрачной жестокости или холодного отчуждения, способных испугать. То была чистейшая, абсолютная гармония, отточенная за вечность вечного безмолвия.
Шаг Цзисан Цзюньяня оставался ровным и размеренным — сдержанным, но быстрым.
Етань не числился среди чернорабочих поместья Падающей Луны, а потому собственной комнаты у Него не было. Все без слов принимали как данность, что Он живёт вместе с Цзисан Цзюньянем.
Етань опустился на край кровати. Как и в тот день, когда Он обрел человеческий облик на втором этаже Павильона Библиотеки, юноша в чёрном, несмотря на действовавшие заклятия очищения, с глубоким погружением вытирал Етаню лицо и ладони. В темноте выражение его лица оставалось бесстрастным и холодным.
Однако стоило ему поднять взгляд, как глубоко в зрачках его непроглядно-чёрных, точно вечная ночь, глаз вспыхнула тёмно-алая кровавая луна, словно поднявшаяся из глубин адовой магмы и моря проклятий.
В этом равнодушном мраке и хладной тишине пробивалась болезненная, смутная тревога. Она вступала в противоречие с внешним спокойствием, будто юноша балансировал на грани разумности и полного безумия, разрываясь на части наяву.
Он прилег на холодную, жесткую кровать и обнял со спины Етаня, круглого и гладкого, словно жемчужная клецка. Это было единственное проявление тепла и мягкости, оставшееся в мире.
Худощавое, прямое тело юноши слегка согнулось, полностью укрывая крошечного Етаня в своих объятиях.
Это походило не столько на объятие, сколько на попытку сковать собственным телом, спрятать от всего мира, чтобы никто не смог Увидеть.
В каждом движении сквозило удушающее собственничество, провозглашавшее единственный факт: «Моё».
[Я... я ведь не ошибся, хозяин и впрямь болен!]
Малая панда до того перепугалась, что уткнулась мордочкой в пушистый хвост и сжалась в комок, прикрыв голову лапками.
Из-за царившего вокруг долгого безмолвия бескрайняя морская пучина чернела незаметно. Густая тьма сгущалась без единого луча, и разглядеть этот смутный процесс было почти невозможно.
Лишь на поверхности воды проступала гигантская, всепоглощающая тень.
В комнате царил непроглядный мрак.
Выражение лица Етаня оставалось отрешенным.
Те три дня, что Цзисан Цзюньянь провёл под замком, в тесном и тёмном помещении, он точно так же крепко сжимал со спины Етаня, не получая ни единого движения или ответа.
Словно изо всех сил цеплялся за единственное, что принадлежало ему. Будто Етань был всем, что у него осталось.
Впрочем, началось это далеко не тогда. Ещё раньше, в те времена, о которых Етань и не подозревал, всё уже было именно так.
Оба тихо лежали с открытыми глазами во мраке, не шевелясь.
Даже Небесная Книга забыла подать голос.
О чём думал Цзисан Цзюньянь?
Тот цветок, что прежде никогда не обращал на него внимания во тьме, теперь умел говорить, обладал нежным теплом и когда-то уже обнимал его со спины.
Но теперь этот цветок не замечал его и шептал слова симпатии кому-то другому.
«... Чжаое мне не брат...»
«... Могу я полюбиться тебе?..»
«... Я помогу тебе убить его...»
Шум давних голосов накрывал волной — хаотичный, оглушительный, текущий вспять.
В груди за ребрами отозвалась глухая боль. В хаотичном море сознания бились осколки разума, словно единую суть рассекли три тысячи намерений меча, и собрать их воедино не представлялось возможным.
В одном из осколков этот цветок произносит: «Тогда впредь я не стану тебя обманывать».
В другом осколке клинок в руках цветка пронзает его, причиняя жгучую боль. Этот фрагмент повторялся бесконечно, точно зеркальный коридор, уходящий на самое дно морское.
А во множестве остальных осколков они всегда были вместе.
От боли спина юноши невольно натянулась, и он сжал объятия еще крепче, впитывая родное тепло.
Тихий, ледяной голос, звучащий словно из вечной бездны, проговорил с холодным спокойствием:
— Моё.
Это принадлежало ему.
Етань не шевелился. Каждый раз, когда Цзисан Цзюньянь вот так сжимал Его в объятиях, Он замирал, словно живая марионетка, не дававшая отклика.
Огромная сила культивации сковывала и давила, лишая ленивое от природы растение любой возможности двигаться.
Но теперь все изменилось.
Отделив часть мнимого духа для контроля над Дуань Лином и заточив юаньшэнь настоящего Дуань Линя в пузырь на дне глубокого омута под горой Падающей Луны, Он высвободил часть сил. Это позволило текущему телу слегка шевельнуться.
Он медленно, с усилием попытался повернуть голову — из-за давящей мощи и слишком крепких объятий Цзисан Цзюньяня это давалось с трудом.
Но почему-то это не вызывало у Него отвращения.
В глубине души зарождалось странное чувство, похожее на тот день, когда Он впервые заставил снег выпасть в глухом ущелье. Прохладные, мягкие снежинки касались Его лица, укутывая в чистейшую белизну. То было мимолетное умиротворение, сменяющееся бесконечной пустотой. Но теперь в эту затянувшуюся, унылую пустоту вновь начал падать снег.
Странно только, что этот снег казался чёрным.
И все же Он чувствовал покой. Ему хотелось взглянуть, какое выражение лица у этого снега, пришедшего сам по себе.
Однако у Него ничего не вышло. Величественная метель сжала Его еще сильнее, заслоняя и ночь, и небосвод.
Будто испугавшись, что Он сбежит, юноша сковал Его объятиями — еще более свирепыми и одновременно теплыми.
— Моё, — тихо повторил снег, заслонивший собою весь ночной мрак.
Ну что ж.
Как и во все предыдущие ночи, Етань пролежал с открытыми глазами до самого утра, пока луна за окном не прошла свой путь от востока к западу.
Далекий свет озарил небосвод.
Ночь отступила.
Цзисан Цзюньянь поднялся. То, что легко решалось заклинанием очищения, он упорно исполнял по заученному ритуалу — отправился и принес свежей воды.
Етань сидел на краю кровати, наблюдая, как юноша с бесстрастным лицом проходит мимо, не глядя на Него.
Очи цвета холодного нефрита слегка опустились. Етань понял: выражение лица, которое Ему так хотелось разглядеть ночью, ничем не отличалось от обычного — всё то же ледяное спокойствие.
И все же Он чувствовал: разница есть.
Цзисан Цзюньянь внес воду и, как и прежде, бережно вытер Етаню лицо и руки.
Етань молча смотрел на него. Юное лицо и чистый, нефритовый взгляд придавали Ему кроткий и послушный вид.
Закончив с заученным ритуалом, Цзисан Цзюньянь поднял взгляд. Красивое лицо юноши дышало безучастным холодом — словно перед Етанем сидел не человек, а лишённое эмоций божество.
Его чёрные глаза безмолвно созерцали послушного Етаня. Из пространственного мешочка юноша достал нечто, похожее на стебель лозы. С тем же усердием, с каким только что омывал Ему лицо, он обвязал один конец лозы вокруг левой лодыжки Етаня.
Едва проснувшаяся малая панда впала в ступор, застыв на месте.
[Все пропало! Светает, а хозяин так и не пришел в себя!]
— Хочу белую, — подняв глаза, смирный и мягкий клубочек тихо посмотрел на Цзисан Цзюньяня. Белоснежная ступня в руке юноши даже не дернулась, Он лишь безмятежно повторил: — Белую.
Он любил только белый цвет и отдавал предпочтение лишь ему.
Цзисан Цзюньянь встретил Его взгляд. Кровавая луна на дне его темных глаз погрузилась еще глубже. Желтоватая лоза исчезла, и из мешочка появилась верёвка для пленения бессмертных, прозрачная и чистая, точно лед и снег.
Он аккуратно обвязал её вокруг щиколотки Етаня, а второй конец скрылся где-то в глубине комнаты.
За порогом располагался небольшой дворик. Теперь там стояло новое кресло-качалка и росло грушевое дерево, усыпанное белоснежными цветами.
Цзисан Цзюньянь усадил Етаня с горшком в руках в кресло, куда уже проникали теплые золотистые лучи солнца.
Сегодня Цзисан Цзюньянь не стал кормить Его с рук, и это было к лучшему.
Однако в глазах окружающих юноша окончательно лишился разума.
—... Как этот маленький дурачок умудрился его разозлить? Мало того что без обеда оставил, так еще и на цепь посадил! Из двора не выпустить, да и нас внутри не жалуют.
—... Он точно сдвинулся!
—... Будто ты только сегодня заметил!
—... Я слышал, вчера кто-то утянул дурачка играть в прятки и потерял. Чжао Е вернулся, даже задание не сдал — сразу кинулся на поиски. Управляющий окликал его вдогонку, а тот даже головой не повел. Теперь точно наказания не избежать.
—... Да что вы понимаете! Он взбесился вовсе не из-за того, что дурачок пропал. Вчера в поместье прибыл знатный господин в белом — чистое божество! А наш дурачок вовсе не так глуп: видит, что у господина характер кроткий да сам он слепой, вот и ляпнул без тени смущения, будто он — первый красавец горы Падающей Луны, и велел господину ждать, пока вырастет, чтобы взять его в мужья!
—... Да ну, брешешь! Дурачок же совсем немой, слова вымолвить не может...
—... Не веришь — сам посмотри! Чжао Е просто боится, как бы его дурачок с кем другим не сбежал...
—... Я тоже слышал! Слуга того благородного господина с утра расспрашивал людей, как зовут малыша. Всё потому, что тот назвался «Красавцем»...
—... Ха-ха-ха! Ну всё, отныне не будем звать его дурачком. Он у нас теперь — первый красавец поместья Падающей Луны!
Заметив, что юноша в чёрном не привел дурачка на завтрак, Чу Хунъюэ захватила порцию еды с собой. Но пройти через калитку двора ей так и не удалось.
Немного подумав, она решила, что так даже лучше: иначе малыш слонялся бы где попало, и случись с ним беда — некому было бы заступиться.
Самой ей войти не удалось, но поднос с едой она протиснула.
— Заберешь сам.
Чу Хунъюэ ушла.
Малая панда пыталась перекусить верёвку, но безуспешно.
[И что нам делать? Хозяин день от дня становится все страннее, я вообще перестал понимать, о чем он думает.]
Етань не придавал этому значения. Он прикрыл глаза, подставляя лицо ласковым солнечным лучам.
Цветы груши были белыми, и веревка на щиколотке — тоже белой.
И хотя Цзисан Цзюньянь не носил белого, настроение у Него все равно оставалось отличным.
Етань смежил веки.
***
В карцере Дуань Лин, просидевший в медитации всю ночь, распахнул глаза.
Вошел управляющий:
— Пошли. Старейшина хочет тебя видеть.
Етань поднялся и последовал за ним.
Пэй Ин, весь вечер проговоривший сам с собой, ошеломленно застыл, бормоча:
— И почему он так уверен, что сможет проявить себя перед старейшиной Юйли? Я всю ночь думал и понял только одно: он знает, кто убийца.
***
На заходящем солнце ушедшего дня на Юйли было совершено покушение.
В мире культиваторов хватало тех, кто пылал к нему ненавистью; желающих ему смерти было больше, чем звезд на небе. Но впервые кто-то дерзнул выказать эту жажду крови ему прямо в лицо.
Занятно.
Но еще забавнее было то, что во всем мире лишь он один знал, кто нанял убийцу.
— Возможно, целились не в вас. Вчера вечером прибыл молодой господин, — произнес владыка поместья Падающей Луны Сюй Тяньцзинь. При упоминании молодого господина его голос заметно потеплел.
Юйли окинул его холодным взглядом и произнес безразлично:
— Молодой господин не желает раскрывать себя. Ни при каких обстоятельствах не упоминай о его статусе.
— Слушаюсь, — почтенно отозвался Сюй Тяньцзинь, хоть лицо его и омрачилось тревогой. — Однако пока убийца на свободе, я не смею оставлять молодого господина в поместье.
— За его безопасность отвечаю я, — опустил веки Юйли. — Сегодня же я найду этого наемника. Твое дело — отбор учеников во внутренний двор.
— Слушаюсь.
После ухода Сюй Тяньцзиня управляющий ввел Етаня.
— Вчера во время проверки лишь у тебя одного не оказалось алиби? — раздался ленивый, властный голос. Как и у любого облеченного властью мужчины, в нем сквозила непредсказуемая, сдержанная суровость.
Етань не мигая смотрел на стоящего перед Ним человека и тихо откликнулся:
— Да.
Сегодня Юйли облачился в темно-фиолетовые одежды. Его лицо скрывала магия, из-за чего многие не могли разглядеть черт и принимали его за убеленного сединами старца.
Но Етань видел всё.
Перед Ним стоял утонченный юноша с изящным, почти женственным лицом. Внешние уголки его глаз были слегка приподняты, густые ресницы отбрасывали тень, а крупные зрачки погружались к нижнему веку, придавая круглым глазам невероятное выражение отчужденности, невинности и пугающей пустоты.
Сжатые губы выдавали угрюмого, не по годам взрослого юношу. Но стоило уголкам его рта слегка приподняться, как на лице проступала жестокая оскалившаяся улыбка, готовая обнажить белые клыки и жаждущее крови лезвие. А впрочем, он мог и ничего не сделать — лишь едва заметно улыбнуться.
Именно эта дисгармония, это ощущение смертельной опасности притягивали взгляд, не позволяя оторваться.
Перед Ним был урожденный безумец, непрестанно ищущий встряски, способной выбить у него землю из-под ног.
Прославленный старейшина из Девяти Небесных Прислужников Обители Юйло Сяотай, чье боевое искусство считалось непревзойденным, разумеется, не мог быть юнцом. Культиваторы вольны выбирать любой облик и возраст.
На самом деле ему перевалило за тысячу лет.
И Етань уже встречал его.
В это мгновение Етань внезапно вспомнил отрывок из Врат Причинно-Следственных Связей.
На одной из линий судьбы Он вместе с Цзисан Цзюньянем отправился в Обитель Юйло Сяотай ради совершенствования.
В то время Обитель приняла десятерых учеников, и этот юноша был среди них.
Тогда его именовали Юньсе, и выглядел он точно так же, как сейчас.
Малая панда, восседая на плече Етаня, принялась пояснять:
[Восемьсот лет назад титул Шичэнь носил совсем другой человек. Но в битве на горе Било Девять Небесных Прислужников понесли страшные потери. Похоже, когда Сюанье пришел к власти, он сменил весь состав, и этот парень занял освободившееся место.]
Етань слегка нахмурился: значит, этот человек видел Цзисан Цзюньяня.
[Ох, я и забыл, что ты не помнишь! Восемьсот лет назад я уже говорил тебе: когда обладатель имени из Небесной Книги умирает, записи о нем со временем стираются, а память людей об этом человеке угасает. Так что он ни за что не вспомнит лицо хозяина.]
Старейшина Юйли посмотрел на Него:
— Похоже, ты ничуть не тревожишься.
— Верно, — отозвался Етань.
Юйли пристально вглядывался в Него. Уголки его рта поползли вверх, хоть голос и остался прежним:
— А тебе бы следовало. Нынче мне предстоит убить наемника. И ты отлично подходишь на эту роль.
Это звучало как жестокая шутка, но оба знали: он говорит всерьез. Неприкрытая жажда крови заполнила воздух, готовая в любой миг оборвать жизнь.
— Я не тревожусь, потому что могу быть полезен, — произнес Етань.
Юйли воззрился на Него своими огромными, темными, пустыми глазами.
Управляющий, приведший Етаня, склонился перед старейшиной:
— Его зовут Дуань Лин. Он единственный сын градоначальника Небесного Города Падающей Луны, Дуань Симина.
Юйли окинул Етаня взглядом:
— Полагаешь, этот титул спасет тебе жизнь?
Градоначальник был человеком Юйли. Среди четырех подвластных ему городов этот статус считался весьма высоким. Но какое это имело значение?
Будь на месте Юйли другой Шичэнь, он бы взвесил все «за» и «против», разделяя своих и чужих. Но для Юйли существовали лишь те, кого он хотел убить, и те, к кому был равнодушен.
Кем был для него Дуань Симин? Предыдущий градоначальник, Фэн Буюй, занимавший первое место среди его приближенных, отправился бы на смерть без единого слова по одному лишь взгляду Юйли.
Кто-то мог подумать, что подобное жестокосердие лишит его преданных слуг. Но кому сдалась эта верность? Если собака плохо служит или перестает повиноваться, ее просто заменяют другой.
Улыбка Юйли стала шире. Сегодня ему хотелось пролить кровь. Редкое желание взбудоражило его, и он с предвкушением вообразил выражение лица Дуань Симина, когда тот увидит труп сына.
Похвалят ли его за верность? Впадет ли он в отчаяние? Или промолчит, затаив лютую ненависть? Дерзнет ли предать или станет терпеть в надежде на месть?
В воспоминаниях Етаня юноша по имени Юньсе, помимо замкнутости и бесстрашия в бою, не отличался особым безумием. Но спустя восемьсот лет этот человек явно лишился рассудка.
Етань посмотрел на управляющего:
— Тебе лучше выйти.
Управляющий замер. Жажда убийства, исходившая от Юйли, заставляла даже его трепетать, а этот юнец не только игнорировал опасность, но и отдавал приказы через голову старейшины.
Етань перевел взгляд на Юйли. Его очи сияли чистым светом, а на надменном лице проступили непередаваемое спокойствие и таинственность.
Юйли промолчал.
Поняв молчаливое согласие господина, управляющий ничком с поклоном удалился.
В зале остались лишь они вдвоем.
Етань на мгновение задумался, а затем произнес:
— Когда на вас совершили покушение, я находился подле пикового владыки Фэн Буюя. Ибо он нашел меня полезным.
Юйли медленно побарабанил пальцами по подлокотнику, взвешивая чужую жизнь на кончиках ногтей.
— Тот человек по имени Чжао Е привлекает вас, старейшина, — продолжил Етань. — Однако скрутить его в баранку не выйдет, никому не ведомо, что у него на уме. Он силен — куда сильнее Лю Мяньмянь. Но во внутренний двор он не пойдет. Все эти дни он показывал посредственные результаты на поединках, предпочитая оставаться простым слугой. Ранее он уже отверг ваше предложение, так что он совершенно точно не станет зачисляться во внутренний двор и служить кому-либо.
Пальцы Юйли замерли. Он въелся в Етаня своим темным, пустым взглядом, от которого у любого пробежал бы мороз по коже.
Но человек по имени Дуань Лин словно не заметил этого. Его голос звучал неспешно и вальяжно, точно он делился впечатлениями от прогулки по саду:
— Однако я могу заставить его войти во внутренний двор. И Фэн Буюй тоже верит, что мне это под силу.
— И как же? — спросил Юйли.
— Можете судить по результату. Если у меня ничего не выйдет — убьете меня, как пожелаете.
— Ты намеренно заявил о своем отсутствии алиби, чтобы встретиться со мной? — спросил Юйли.
Етань не удивился, что тому все известно:
— Именно. И с Фэн Буюем я искал встречи ради того же.
На губах Етаня проскользнула едва заметная улыбка. Опустив взор, Он с выражением лица Дуань Линя произнес:
— Хоть вы и считаете Чжао Е более полезным, я докажу, что подхожу вам куда лучше.
Юйли застыл без единой эмоции на лице. Казалось, за все это время он ни разу не моргнул.
— Все знают, что я держу при себе лишь безумцев. Ты из их числа?
Етань ощутил легкую скуку и небрежно бросил:
— Проверите — узнаете.
Он слегка наклонил голову и повернулся к выходу.
Никто не посмел Его остановить.
Управляющий вошел внутрь, ожидая приказаний.
Юйли подпер щеку рукой:
— Как думаешь, он безумен?
— Субъект не ведает, — склонил голову слуга. — Но этот человек — единственный, помимо молодого господина, кто дерзнул велеть мне удалиться в вашем присутствии.
***
Пэй Ина разбирало сгорающее любопытство.
Выслушав нахлобучку от начальства, он вернулся посрамленным. А вот Дуань Линя уводили под стражей как подозреваемого, а вернули с почетом сами управляющие.
— Как тебе удалось заслужить благосклонность старейшины Юйли? Неужели ты выдал зацепку про убийцу?
Дуань Лин чуть приподнял подбородок с привычным высокомерием высокопоставленного вельможи, однако в нем убавилось прежней наигранной спеси. Появилась вальяжная, небрежная загадочность.
— Все очень просто, — лениво ответил Он.
Пэй Ин весь обратился в слух.
— Потому что я — сын градоначальника.
Пэй Ин прекрасно знал, кто его отец, но кабы Юйли считался с чьим-то происхождением, он не был бы Юйли.
— Ты бы еще сказал, что ты — сын самого Шичэня!
И эти слова оказались пророческими.
Ибо в поместье Падающей Луны действительно прибыл сын одного из Шичэней.
***
В тот же день во второй половине дня глава поместья огласил решение: имя второго ученика, зачисленного во внутренний двор, определено.
Его назвали Ши Сюань.
Среди чернорабочих отродясь не слыхивали о человеке с таким именем. Всякий обладатель силы сиял во тьме, точно путеводная звезда, а этого никто не знал — разве что... он был назначен свыше.
— Вы еще не в курсе? Сам глава кланялся ему в ноги! Поговаривают, он приходится племянником или сыном одному из старейшин Шичэнь!
Настоящая августейшая особа.
Ни у кого среди слуг не возникло и тени протеста.
Лишь вздохи доносились со всех сторон:
— Осталось всего восемь мест...
Следом владыка поместья Сюй Тяньцзинь огласил еще одну новость:
— Оставшиеся восемь учеников будут отобраны в течение десяти дней. Отныне и до тех пор, пока не определится последняя восьмерка, в поместье Падающей Луны отменяются любые правила. Любой желающий может бросить вызов кому угодно, в любое время и в любом месте. Запрещено лишь лишать жизни — в остальном нет никаких ограничений!
Толпа мгновенно вспыхнула.
Те, кто скрывал свои силы, выжидал или занимал первые строчки в списках, невольно переполошились.
«Без ограничений» означало лишь одно: они могли навалиться скопом и измором одолеть любого бойца из первой десятки.
http://bllate.org/book/36800/5012340
Готово:
