Когда первый из приспешников с выкриком «дурачок!» в следующую же секунду рухнул подбородком в землю, Чу Хунъюэ лишь изумлённо посмотрела на происходящее.
В отличие от сидевшего спиной к компании Дуань Лина юноши в чёрном, она сидела напротив и видела всё своими глазами.
Сначала её просто поразила неожиданность, с которой приспешник въехал лицом в пол, и она не сразу поняла, что произошло. Но когда Дуань Лин бросил высокомерный взгляд, а второй слуга вглухую попытался нанести удар маленькому дурачку, Чу Хунъюэ среагировала мгновенно. Стоило тому занести руку, как она атаковала в ответ.
Впрочем, уже в следующее мгновение её удар заблокировал заранее готовый к этому Дуань Лин.
Столкнувшись с его защитной ци, Чу Хунъюэ поняла, что уступает в силе. Она тут же сбросила и рассеяла импульс, преобразуя свободную руку в ладонь-клинок.
В Поместье Лоюэ поощрялись поединки между учениками, но всё должно было происходить в рамках правил. Два из них связывали Чу Хунъюэ по рукам и ногам: во-первых, внутри помещений запрещалось использовать артефакты; во-вторых, вне официального вызова нельзя было применять силу.
При такой конкуренции, когда каждый день требовалось хотя бы раз сойтись в поединке, стычки между учениками происходили постоянно. Поэтому на практике второе правило трактовалось просто: пока в ход не идут артефакты и дело не доходит до увечий, драка за применение силы не считается.
Дуань Лин превосходил Чу Хунъюэ в культивации. И хотя именно его люди спровоцировали конфликт, Чу Хунъюэ из-за правил не могла обнажить клинок. В душе она грязно обругала суровый и закостенелый устав Обители Юйло Сяотай, но внешне стала ещё осмотрительнее.
Связанная боем с Дуань Лином, она могла лишь надеяться, что Чжао Е успеет заметить нападение. Иначе маленький толстячок, будучи глупым смертным, просто не выдержит удара практикующего.
— А-а-а-а!
Раздался вопль. Это был дикий, надрывный крик юноши, чья гортань только-только переломилась после мутации голоса.
Чу Хунъюэ мельком подумала, что этот голос не принадлежит дурачку, но сердце её всё равно сжалось от тревоги.
Напор Дуань Лина не ослабевал, напротив — он теснил её всё агрессивнее. Заставив Чу Хунъюэ отступить, он сам крутнулся, чтобы посмотреть на происходящее.
В следующую секунду раздался ещё более жуткий, заходящийся плач, сопровождаемый странным, неестественным хрустом.
От этого звука веяло чем-то неведомым и жутким. Не только Дуань Лин, но и Чу Хунъюэ потеряла всякий интерес к поединку — оба мгновенно обернулись.
И увидели странную картину: юноша в чёрных одеждах всё так же спокойно сидел на месте и неторопливо доедал остывший рис.
Он ел совершенно не так, как обычные люди. Казалось, он не насыщал тело, а совершал священную медитацию — настолько сосредоточенно, отрешённо и неестественно аккуратно выглядели его движения.
— А-а-а!
Снова вопль. От этого звука по коже побежали мурашки — так кричат, когда боль переваливает за грань человеческого терпения и голос срывается в хрип.
Чу Хунъюэ передёрнула плечами от озноба. Растерянно хлопнув ресницами, она наконец разглядела детали.
За спиной спокойно обедавшего юноши, прямо на распластанном подбородком в пол приспешнике, стоял на коленях второй слуга — тот самый, что замахнулся на дурачка.
Поза его была дикой: спина и шея неестественно выгнуты назад, зубы со скрежетом и дикой силой сжимались, словно у бьющейся на суше рыбы, которой живьём сдирают чешую. Правая рука вместе с плечом была закинута назад и вывернута под совершенно невозможным углом.
Хруст!
— А-а-а-а!
Этот задыхающийся вопль доносился словно из недр преисподней. Человек уже захлёбывался от боли, теряя голос, но новый виток мучений заставлял его вновь истошно кричать, после чего звук снова угасал. А истязание продолжалось.
Но самое жуткое заключалось в том, что за его спиной никого не было. Ничья рука не сжимала его выкрученное сустав за суставом плечо.
Даже Дуань Лин застыл, скованный этим нечеловеческим криком. По его спине прошёл ледяной холодок. С мрачным и жёстким лицом он, не мигая, уставился на противоестественное зрелище.
Все находившиеся в столовой ученики поднялись со своих мест. У них волоски встали дыбом, а в горле пересохло.
В повседневных поединках ломать конечности было делом привычным. Такая боль мало кого могла напугать: они были практикующими, а не смертными, и знали сотни снадобий, способных заживить подобную травму за считанные часы.
Но никто и никогда не кричал так. Словно ломались и выворачивались не кости и сухожилия, а сама чувствительная, обнажённая духовная сущность — Первородный дух.
Кто это сделал? Чья это магия?
Взгляды присутствующих заметались по залу и в итоге скрестились на юноше в чёрном, который всё так же невозмутимо сидел спиной к истязаемому и продолжал есть.
Пряди темных волос слегка прикрывали его лицо. Профиль оставался безмятежным, точно холодная осенняя ночь, а темные, как утренний заморозок, глаза казались бездонными. В его облике читалась пугающая, отрешённая сосредоточенность.
Казалось, он способен делать лишь одно дело за раз, и в его мире в конкретную секунду может существовать только одна-единственная мысль. Это была чистая, нечеловеческая глубина.
Чу Хунъюэ одеревенела от ужаса.
С самого первого взгляда этот юноша казался чуждым всем остальным. Его тишина и полное игнорирование окружающего мира создавали впечатление, будто он лишь случайный прохожий. Но никогда ещё это чувство не проявлялось настолько отчетливо: он... казался не человеком.
Стоило этой призрачной догадке оформиться в сознании, как истина, подобно хлынувшей морской воде, затопила всё вокруг, накрыв зал ледяной и неведомой тенью первобытного страха.
— А-а-а!
Сиплый, надрывный крик снова разорвал тишину. Боль, казалось, достигшая предела, шагнула ещё дальше — с сухим треском вывернулась и сломалась вторая рука.
Несчастный уже не мог кричать. Его мутные, полные отчаяния глаза воззвали к Дуань Лину, а губы беззвучно задвигались:
«Спа... спаси...»
Остальные слуги судорожно сглотнули и, объятые ужасом, сделали пару шагов назад от спины юноши в чёрном.
— Это он! Это его рук дело!
— Что это за магия?!
— Что он с ним делает?!
Кто-то попытался храбро шагнуть вперёд, чтобы подхватить несчастного, но стоит ли говорить, что едва до истязаемого тронулись, как его боль, казалось, возросла стократно. С диким, леденящим душу воплем он стал отбиваться и отползать. От этого крика сама душа уходила в пятки.
Слуги в панике воззвали к своему покровителю:
— Молодой господин!
Лицо Дуань Лина потемнело. Он зловеще уставился на юношу в чёрном:
— Что ты сделал?
Юноша ничего не ответил. Он ел очень медленно, но всё же закончил трапезу.
Впрочем, это была не медлительность смакующего вкус человека — остывшая еда в столовой не отличалась изысканностью. Он скорее педантично исполнял ритуал, точно так же, как они совершали медитацию.
Он доел, отложил палочки, ополоснул рот — каждый его шаг был выверен, исполнен естественной грации, напоминавшей о древних, давно канувших в небытие благородных кланах мира культивации.
Но сейчас никому не было дела до его изысканных манер.
С той секунды, как он отложил палочки, у всех присутствующих перехватило дыхание. Воздух в зале будто сделался разреженным.
Юноша не стал вставать. Он лишь медленно оборачивался назад — движение было не столько неторопливым, сколько совершаемым вне общего ритма времени.
От этого движения у всех сжались сердца, точно перед лицом неизбежного кошмара.
Он поворачивался с опущенными веками, с абсолютно непроницаемым лицом. Он смотрел на скрюченное на полу тело, и эта холодная чеканная строгость его черт внезапно проступила с невероятной отчётливостью. Многие словно впервые по-настоящему разглядели его.
И тут он медленно поднял глаза.
С того момента, как он начал поворачивать голову, всех словно сковал паралич, заставляя смотреть на то ужасное, от чего хотелось зажмуриться.
Его строгое, благородное и обычно чистое лицо в момент, когда он поднял взгляд, исказилось едва заметной, болезненной правильностью. В глубине его бездонных глаз, точно в проклятых безднах преисподней, пробудилось нечто древнее и тёмное.
Словно то, что всегда было мёртвым, внезапно обрело жуткое подобие жизни.
Его лицо было слишком благородным и спокойным. Даже с этим выражением он оставался безупречно «невозмутимым».
Но в его глазах, туманных от ядовитого и глубокого помешательства, стояла предельно чистая, выстуженная смерть. И он смотрел на них с холодной, высокомерной жалостью.
Словно на них медленно рушился весь небосвод.
— Шумно.
Дуань Лин прежде встречал демонов, ставших угрозой для всего мира культиваторов, и даже сходился лицом к лицу с одним из Повелителей Демонов. Но вся их показная, яростная опасность не шла ни в какое сравнение с этим спокойным взглядом, от которого кровь стыла в жилах.
Казалось, в следующее мгновение все они умрут — сгинут без следа, будто их никогда и не существовало.
Чу Хунъюэ покрылась холодным потом.
— А-а-а!
Наконец, когда последняя конечность слуги сломалась с оглушительным хрустом, тот рухнул ничком и потерял сознание.
— Спасите! Чжао Е поддался внутреннему демону!
— Он сошёл с ума!
— Быстрее, зовите управляющего!
Фьють!
Все светильники в зале одновременно дрогнули, словно гаснущие светильники души.
Светильники Наньмин в Обители Юйло Сяотай никогда не гасли. Ходили слухи, что в них использовался жир морских демонов-русалок, способный гореть десять тысяч лет без угасания.
Малая панда в цветущем горшке вся сжалась от ужаса:
«Етань, Етань! Хозяин... с хозяином беда! Хозяин сошёл с ума! Хозяин...»
Она не могла подобрать слов. Книга Небес чувствовала то же, что и остальные: казалось, ещё мгновение — и наступит гибель.
Когда Цзисан Цзюньянь начал подниматься, панда в ужасе зажмурилась.
Трах!
В тот миг, когда пламя светильников на долю секунды погасло, весь мир погрузился в вечную, глухую тьму.
В ней царил ледяной, отравляющий покой. Существование казалось бессмысленным, а само небытие не приносило избавления — лишь медленное, удушающее погружение на дно.
Но... хлоп!
Словно морока рассеялась: светильники вспыхнули вновь, и удушливое чувство исчезло без следа.
Юноша в чёрных одеждах всё так же тихо сидел на скамье, не шелохнувшись. Хотя по его позе казалось, будто он намеревался подняться.
Вот только сидевший подле него дурачок, доселе пребывавший в абсолютном оцепенении, похоже, окончательно потерял терпение.
Звук «хлоп» издала пиала, которую дурачок в капризном порыве смахнул со стола.
Распереживавшись, дурачок сбросил посуду на пол и всем телом навалился на юношу в чёрном. Словно пухлый, круглый рисковый шарик, он обнял его обоими руками за плечи.
Когда свет вернулся, Дуань Лин с ужасом осознал всю абсурдность произошедшего: он, испугавшись одного лишь взгляда Чжао Е, отступил назад!
Это наверняка была какая-то темная магия, уловка, подобная искусству иллюзий У Пяньсянь, бьющая прямо по разуму и восприятию практикующего!
Дуань Лин отскочил на добрый десяток шагов, и в его душе вспыхнули стыд и ярость. Его — и испугали! Он бежал перед противником без боя!
Пока никто не заметил его позорного отступления, вспыхнувший гнев заставил его действовать не раздумывая.
Он развернулся и, увидав, что Чжао Е замер из-за обнявшего его сзади дурачка, влил всю свою культивацию в сокрушительный удар ладонью.
Бум!
Столы, скамьи и каменный пол разлетелись в пыль.
Панически разбегавшаяся толпа на мгновение замерла.
— Чжао Е одержим демоном! Он открыто нарушил правила и применил смертоносный удар против соратника вне поединка! Что вы застыли?! Живо за управляющим!
Юноша тихо сидел посреди обломков. На его чистом, холодном лице виднелись следы пыли, из уголка губ сочилась струйка крови, но выражение оставалось глубоким и умиротворённым.
Он даже не пытался уклониться.
На его спине сохранялось знакомое, живое тепло.
Смутно, словно из бесконечно далёкого прошлого, ему вспомнилось, как кто-то точно так же обнимал его посреди ливня из тысяч мечей.
Три тысячи прозаклавших его плоть намерений меча были слишком холодными, и он тогда так и не понял, каково это на ощупь.
Теперь он знал. Это было очень тепло.
***
«... Из-за бытовой перепалки во время неофициальной стычки Чжао Е нанёс ученику тяжелейшие увечья, сломав руки в шести местах и повредив его Первородный дух без возможности восстановления. Во время допроса у управляющего он хранил молчание, отказался содействовать и не проявил ни малейшего раскаяния. Приговор: три дня заточения в карцере. Всем принять к сведению и не повторять подобного».
— ... С какой стати?! Они первые начали провокацию! Они подняли руку на смертного, у которого нет ни капли ци!
Некоторые ученики находили приговор несправедливым по отношению к Чжао Е.
Но и сторона Дуань Лина осталась недовольна.
— ... Всего три дня карцера?! Мой человек просто решил пошутить с его спутником, а тот жестоко изувечил его и повредил Первородный дух! Наш брат теперь вряд ли сумеет подняться выше в культивации!
— ... Ты забыл, что сам нарушил устав и применил силу в помещении! Пусть ты и не доставал артефакт, твой уровень гораздо выше, чем у Чжао Е. От твоего удара любой другой на его месте разлетелся бы на куски. Если говорить о справедливости, тебя тоже следовало запереть вместе с ним!
Дуань Лин прекрасно понимал подоплёку: Фэн Буюй приказал ему давить на Чжао Е, однако верхушка явно пыталась замять дело и защитить юношу. Этот Чжао Е явно был не так прост, как казалось поначалу.
К тому же его странная, непонятно откуда взявшаяся техника... Он выдержал прямой удар в полную силу и остался жив. Учитывая, насколько жестоко тот расправился с его слугой, Дуань Лин осознавал: они нажили себе смертельного врага.
Впрочем, Дуань Лин не подозревал в нём демонического практика — он не был глупцом. Человек, прошедший проверку у старейшины Юйли... Назвать его демоном означало ни во что не ставить ни старейшину, ни саму Обитель Юйло Сяотай.
Как бы то ни было, решение было принято.
Ученики немного пошумели и постепенно успокоились.
Однако когда через три дня юноша в чёрных одеждах вышел из карцера, вокруг него образовалась видимая невооружённым глазом пустота.
Одни боялись Дуань Лина и не желали иметь дел с тем, кто перешёл ему дорогу.
Но большинство... просто испытывали страх.
В тот день в столовой было много народа, и многие своими глазами видели ужасающее состояние слуги.
И хотя нападение на дурачка заслуживало презрения, реакция Чжао Е показалась им чересчур несоразмерной.
Он был просто безумен.
Особенно когда выяснилось, что слуга не просто лишился рук, но и получил тяжёлую травму Первородного духа.
Это ведь был всего лишь глупый смертный, к тому же фактически не пострадавший. К чему было ломать человеку весь путь культивации?
Подпитываемые слухами, разговоры постепенно изменили направленность:
— Вы не представляете... Я тогда стоял совсем рядом. Взгляд Чжао Е... Я даже описать его не могу, но до сих пор просыпаюсь по ночам в холодном поту. Казалось, будто... будто он хотел убить не просто того парня, а вообще нас всех!
— А вы замечали его глаза? Когда он проходит мимо, он смотрит так, будто нас вообще нет. Будто мы не люди, не равные ему... Он смотрит на нас как...
Чжао Е не похож на человека.
И те, кто прежде искал с ним дружбы, и те, кто опасался его, сошлись в одном: в Чжао Е проявлялось нечто жуткое, нечеловеческое.
Раньше это лишь смутно угадывалось, но вспышка в столовой окончательно подтвердила их догадки.
После его освобождения из карцера люди стали сознательно избегать его.
Чу Хунъюэ помнила, как он заступился за неё. Пока Чжао Е сидел в затворе, зная, что дурачок отказался отходить от него и отправился в карцер вместе с ним, она тайком передала им несколько пигуданей, очищающих талисманов и лечебных мазей.
Но когда Чжао Е вышел, даже она не решилась заговорить с ним как прежде.
Слухи не лгали: Чу Хунъюэ и сама пару раз просыпалась ночью от кошмаров, где видела собственную гибель от рук Чжао Е.
Ей тоже казалось, что он переступил черту.
Чу Хунъюэ видела безумцев, но никогда не встречала тех, кто творил подобное с таким ледяным, абсолютным спокойствием.
Словно мера вещей в его сознании кардинально отличалась от человеческой.
Чу Хунъюэ не примкнула к тем, кто намеренно устраивал ему бойкот, а лишь держалась отдалённо. Ей было просто... страшно.
Мучимая стыдом и страхом, она попыталась искупить вину, проявляя чуть больше заботы о маленьком дурачке.
Когда Чжао Е уходил по делам, она присматривала за ним издали, чтобы никто не смел обидеть беспомощного смертного.
Впрочем, после случившегося в столовой вряд ли кто-то в здравом уме решился бы тронуть дурачка пальцем.
Физически его не трогали, но это не означало, что над ним перестали издеваться словами.
Поместье Лоюэ регулярно отсеивало тех, кто оказывался внизу списка по результатам поединков. Никто не знал, куда уводят проигравших, но каждый понимал: он не хочет оказаться среди них.
В этой атмосфере жестокой конкуренции, непрерывных тренировок, боёв и выполнения заданий ради очков вклада, каждый ученик находился на грани нервного срыва.
Практикующие сначала укрепляют тело, и лишь затем — дух. По этой причине те, кто продвигался в культивации слишком быстро, часто имели серьезные изъяны в духовном состоянии. Правила Поместья Лоюэ с одной стороны заставляли их сражаться и выбивать слабых, а с другой — запрещали бессмысленную междоусобицу. Особенно на высоких рангах, когда младшим разрешалось вызывать старших, а старшим запрещалось нападать на младших без вызова. Скрытое напряжение в сердцах людей достигало опасного предела.
Им жизненно необходима была отдушина, чтобы сбросить давление.
И потому смертный — дурачок, которому ежедневно подавали всё самое лучшее, пока он лишь капризничал и даром переводил ценные ресурсы, — мозолил глаза многим.
Ранг юноши в чёрном уверенно полз вверх. Особенно после того, как он шутя покалечил слугу Дуань Лина, обладающего неслабым уровнем. Все понимали: с такой силой путь во внутренние ученики ему обеспечен. Те, кому он перешёл дорогу, завидовали, но не смели бросить ему прямой взгляд. И потому в его отсутствие они подбирались к его глупому питомцу.
Несколько злых слов — и на душе становилось легче.
Всё равно дурачок ничего не соображает и не пойдёт жаловаться. Да и ничего такого они не говорят — так, чистая правда!
— ... Ну и что, что он такой сильный? Таскает за собой обузу.
— ... Кормить дурака духовными растениями высшего качества — переводить добро. Раскормил его до состояния шара.
Если бы удалось подтолкнуть этого дурачка к ссоре с Чжао Е, чтобы тот путал ему карты, жизнь Чжао Е стала бы куда тяжелее.
— ... Вот войдёт твой брат во внутренний двор и бросит тебя.
— ... Мы, практикующие, живем вечно и остаемся молодыми. А ты через пару лет превратишься в старого, лысого дурака.
— ... Твой брат совсем о тебе не печётся. Ходит холодный как ледышка, слова из него не вытянешь. То ли дело мы — каждый день приходим с тобой поболтать.
Етань сидел на краю поля духовных растений и грелся на солнышке, обнимая обеими руками горшок, в котором торчал единственный захудалый росток.
Внешне он казался абсолютно отрешённым.
Впрочем, так оно и было.
Малая панда возилась в горшке, вздыхая с глубокой печалью:
«Хозяин совсем сам не свой. С тех пор как вышел из Врат Причины и Следствия, сам не свой. На этот раз он глядел так, будто вознамерился перебить вообще всех... Неужели из-за неполного бинцзе он окончательно поддался внутреннему демону?»
Но в обычное время Цзисан Цзюньянь выглядел нормально — ровно так же, как и восемьсот лет назад. Он помнил своё имя, помнил даже имя Чжаое.
Етань мысленно спросил:
«Он хочет провести ещё одно бинцзе?»
Малая панда с трудом выдавила:
«Мне кажется... на этот раз он хочет провести бинцзе для всего мира».
От того взгляда, которым Цзисан Цзюньянь одарил всех в столовой, даже у Небесной Книги мороз шёл по коже.
Но Етань этого не видел.
Етань неторопливо подумал:
«Он ведь этого ещё не сделал? Вот когда сделает, тогда и поговорим».
Малая панда опечалилась ещё сильнее. Не только у хозяина были проблемы — у Етаня они тоже имелись.
Для Етаня главным вопросом оставалось то, как стравить с себя накопившуюся за десять тысяч лет культивацию.
Однако Равнина Хуаньцзи, в которую затолкнули целый флакон Источника Шэнлин, больше не вмещала в себя силу, а создать вторую такую равнину за короткий срок Небесное Дао просто не успевало.
Росток в горшке выглядел ни жив ни мёртв. Етань ежедневно выносил его на солнце в надежде, что у того прорежется аппетит и он сожрёт хотя бы часть его силы, чтобы вырасти в прежнее гигантское древо. Но растение поглощало меньше, чем Цзисан Цзюньянь скармливал Етаню за обедом.
— ... Маленький дурачок, в следующий раз, когда увидишь, что твой брат драку затеял, снова подскочи сзади и цапни его за шею...
— ... Прямо удивительно, как этот Чжао Е не сдох от удара молодого господина Дуаня.
— ... Ничего, с такой обузой на шее это лишь вопрос времени.
Ученики, привыкшие приходить и чесать языки подле дурачка, знали, что тот никогда не отвечает.
Словно подразнив чужую собачонку, они выговорились, подклеили своё помятое эго и уже собирались отправиться по своим делам.
Но...
— Простите, а кто такой Дуань Лин? — раздался за их спинами тихий, мягкий и чистый голос.
***
Дуань Лин в эти дни старался не переходить дорогу человеку по имени Чжао Е.
Техника того была слишком зловещей: без шума и пыли она поражала сам Первородный дух. Дворянину не подобает сидеть под аварийной стеной — пусть Дуань Лин и гордец, но далеко не глупец.
К тому же он заметил, что верхушка скрыто покровительствует Чжао Е.
Пока он не выяснит причин, вступать в прямой конфликт с этим парнем не входило в его планы.
Поразмыслив, он отправился к Фэн Буую и доложил об обстановке.
Фэн Буюй ничуть не огорчился его сообщению:
— Никто не станет его защищать. Ты слишком осторожен. Впрочем, тебе и впрямь незачем действовать самому. Мне нужно лишь, чтобы ты сделал одно дело.
— Владыка пика, приказывайте, Дуань Лин сделает всё, что в его силах.
Фэн Буюй медленно поднял взгляд. Уголки его губ поползли вверх, обнажая ухмылку, от которой по коже пробегал мороз:
— Сделай так, чтобы он страстно хотел тебя убить... но не мог.
Дуань Лин застыл.
Фэн Буюй с улыбкой смотрел на него, не мигая. В его тёмных, лишённых света глазах читалось абсолютное понимание:
— Ты боишься его. Ничего страшного, любой, кто столкнулся с ним, испугался бы. Стань внутренним учеником как можно скорее — тогда он не сможет тебя достать. Впрочем, ты ведь и сам уже понял, в чём его слабость?
Когда Дуань Лин покинул обитель Фэн Буюя, озноб на его коже так и не прошёл.
Лишь пообщавшись с Фэн Буюем лично, он осознал: безумец остаётся безумцем, его логику нормальному человеку не понять.
Впрочем, намёк Фэн Буюя он уяснил четко.
«Чего он от меня хочет?»
«Заставить Чжао Е жаждать моей смерти проще простого: надо уничтожить его горшок с цветком или зарезать его дурачка, — Дуань Лин усмехнулся про себя. — Вот только я не нанимался быть цепным псом для Фэн Буюя. Я служу ему лишь ради выгоды и влиятельного покровителя, но рисковать жизнью и становиться мишенью не собираюсь».
Поместье Лоюэ когда-то служило императорской резиденцией, и территории здесь были огромными.
Длинная галерея висела прямо над морем облаков. Всходившая луна заливала своими лучами белый ледяной мост, придавая ему сходство с упавшим на землю ночным светилом.
Дуань Лин стоял у самого края висячего моста. Его всегда надменное лицо сейчас выражало невероятную нежность и трепет; он то улыбался, то шептал нежные слова.
Но самое странное заключалось в том, что на мосту он находился совершенно один.
Однако в глазах Дуань Лина весь мир заполнился алыми лепестками, а ночной breeze пьянил, точно выдержанное вино.
Солнце село, луна поднялась, погружая небеса во тьму.
И эта пышная алость расцветала в ночи ещё ярче, ещё соблазнительнее.
Человек с красным зонтом сидел на самом краю перил галереи, словно в любой момент мог сорваться вниз.
И сердце Дуань Лина замирало, готовое ринуться вслед за ним в эту бездну.
— Фэн Буюй ошибался.
Когда этот мягкий, чистый голос произнёс чужое имя, в груди Дуань Лина больно кольнуло.
— В чём он ошибся?
— «Никто не станет его защищать», — алый зонт слегка накренился, голос прозвучал совсем тихо. — Вот в этом он и ошибся.
Дуань Лин уже начинал чувствовать неладное. Разве он не ходил к Фэн Буюю? Когда он успел оказаться здесь и завести беседу с незнакомцем? И с какой стати он выложил всё, что обсуждал с Фэн Буюем, совершенно постороннему человеку?
Алый зонт прикрывал лицо. Едва различимый профиль казался белее самого чистого снега — белее луны на небе, белее облаков под льдом.
Ему безумно хотелось разглядеть это лицо, но он боялся спугнуть загадочного незнакомца. Понимая, что попал в беду, он тем не менее не мог заставить себя сделать ни единого движения к сопротивлению.
— Скажи мне... кто ты? Почему ты сидишь здесь? Ты... демон-культиватор?
— Мне нужно одолжить твою личность. Похоже, тебе придётся ненадолго исчезнуть.
Голос звучал певуче, истомлённо, почти кротко и абсолютно невинно. Чтобы он ни произнёс, этому невозможно было воспротивиться.
Он проговорил:
— Так что... спрыгни сам.
http://bllate.org/book/36800/4993537
Готово:
