Етань хлопнул ресницами и взглянул на Цзисан Цзюньяня:
— Небесную Книгу можно переписать. Ты сделал это однажды — значит, сможет и кто-то другой.
«Ах, ну слава небесам, живой!» — Книга Судьбы прижала лапу к груди. — «Вот только переписывал её исключительно хозяин».
«Разве ты не утверждала, будто тебе десять тысяч лет, а Цзисан Цзюньяню едва перевалило за сотню?» — мысленно отозвался Етань. — «Что, если до него был другой владыка, который и оставил строки?»
«Вот ещё! У меня нет никаких воспоминаний об иных хозяевах!»
— Шицзунь переписывал её? — спросил Цзисан Цзюньянь.
Наследие Небесного Дао вело свой отсчёт от Владыки Обители Юйло Сяотай; если у Книги и существовал прежний владелец, то им мог быть только он.
— Исключать этого нельзя, — проговорил Етань. — Если ты сам прежде начертал в ней: «После рассеяния плоти Книга Небес позабудет Цзисан Цзюньяня», то у тебя не осталось бы и памяти об этом поступке.
Книга замерла от ужаса. Что за жуткие сказки слагают эти двое?
«Я... я не хочу лишаться разума! И уж тем более не хочу достаться Сюанье!»
Етань на мгновение помешкал, после чего неторопливо переспросил:
«Его слова... это ведь прямой удар по моему больному месту? Можно считать, что он проявил невоспитанность?»
Книга осталась глуха к его догадкам:
«Ничего подобного! Вы оба бьёте по МОЕМУ больному месту!»
Цзисан Цзюньянь пристально вгляделся в Етаня:
— Как именно ты обрёл человеческий облик?
— Окропился твоей кровью.
— Моя кровь попадала на фолиант и прежде.
— Прежде её не было так много.
— Бывало и больше, — ровным голосом возразил Цзисан Цзюньянь.
Етань ошеломлённо замер.
«И ведь правду говорит!» — пискнула Книга. — «Однажды хозяин изошёл кровью почти досуха, а я даже не шелохнулась. Я ожила лишь тогда, когда впитала ТВОЮ кровь!»
Етань слегка нахмурился:
«Но я ведь действительно окропился его кровью...»
Он поднял взгляд на Цзисан Цзюньяня. В его глазах — глубоких, словно ледяное зелёное озеро, — царил невозмутимый, нежный покой.
— Ты обрёл форму благодаря ему. Ведь раньше... ты не умирал.
Прежде никто не смотрел на Цзисан Цзюньяня подобным образом.
Его тёмные, как тушь, глаза оставались безучастны. Впервые в жизни он применил Око Духа не ради убийства, а ради того, чтобы узреть суть стоящего перед ним существа.
Оку Духа открывалась подлинная природа всех вещей.
У каждого смертного есть лишь одна тропа, ведущая от рождения к смерти. Всё, что лечит и ранит между двумя этими пределами — лишь мишура: странники, бредущие вброд через Реку Забвения, где прибрежный туман пропитывает сыростью чернила, рождая иллюзорные сплетения ошибочно записанных причин и следствий.
Всякое существо сковано кармой. Всякое — кроме Цзисан Цзюньяня.
Но тот, кто стоял перед ним, держал в руках зонт и шествовал по тому берегу. Его белое, словно снег и лёд, лицо казалось невероятно бледным, а тонкие черты чернели изящным рисунком — будто цветок удумбара, распустившийся под холодным светом осенней луны.
Удумбара цветёт лишь мгновение. Едва его укрыли полупрозрачные клубы тумана Реки Забвения, Цзисан Цзюньяню удалось уловить лишь два мгновения.
Первое — исполненное святости и нереальности.
Чистый, как прозрачная осенняя вода, взгляд нёс в себе первозданный покой. То было лишь отражение самих путников, пытающихся переправиться через реку — желающих спасения, но не способных обрести его.
Второе — исполненное нежности и увядания.
Словно мельком приметил его в водах реки, и в нежном, прохладном взоре сквозила беспечность увядающего цветка — будто его коснулась скверна мирских страстей и желаний.
Багряные одежды пылали мрачным, зловещим огнём, а плоть и кости лучились чистой, ледяной отрешённостью.
По той тропе непрерывным потоком шли люди. Они плутали в неведении, плакали и смеялись, цеплялись за прошлое и сходили с ума.
И лишь он один, держа над головой зонт, неторопливо миновал толпу. Он шёл впереди всех, не останавливаясь ни на миг.
Не человек, не призрак, не демон и не асура.
***
Малая панда поднялась на задние лапы и, переводя взгляд с одного на другого, недоуменно спросила:
«Так... и что всё это значит?»
— Дважды, — произнёс Цзисан Цзюньянь.
— Что? — не понял Етань.
— Я убил его дважды, — с ледяным спокойствием ответил тот. — Он действительно мёртв.
Етань всматривался в его лицо, пытаясь разглядеть хоть какую-то эмоцию.
Но лик Цзисан Цзюньяня оставался безучастным, храня лишь холодную, бесстрастную отрешённость:
— Идём.
— Иди первым. У меня осталось одно небольшое дело, я догоню тебя чуть позже.
Цзисан Цзюньянь направился к выходу, даже не обернувшись:
— Хорошо.
Ему казалось совершенно неважным, последуют за ним или нет.
Етань остался в одиночестве, опершись на парящий в воздухе красный зонт. Он перевёл взгляд на писца, который смотрел на него с тихой улыбкой сквозь дымчатую пелену серых призрачных глаз.
В нефритовой зелени взора Етаня вспыхнула прозрачная, кристальная тишина, вытеснив привычную апатию.
Прежде лишённое эмоций лицо замерло. Сейчас, когда он раскрыл глаза полностью, его облик излучал нежную, святую умиротворённость, подобную глади древнего, невозмутимого озера.
Никакая сила в мире не способна остановить или преодолеть безбрежные воды.
Под этим взором старый призрачный писец, прослуживший в преисподней десять тысяч лет, казался совсем юным и робким — ровно таким, каким выглядел снаружи.
— Почему ты с самого начала... смотришь на меня и улыбаешься? — тихо спросил Етань.
— А?
Юноша-писец слегка вздрогнул, будто очнулся от давно забытых воспоминаний. Он медленно поднял прищуренные глаза, хранящие глубокую, затаённую печаль, но взгляд его серых глаз оставался необычайно тёплым.
То было тепло, подобное утренней росе на молодых травах в сезон хлебных дождей, когда их ласкают мягкие лучи золотого солнца — влажное, ласковое, живое.
Но поскольку его отделяла от настоящего огромная пропасть времени, это тепло, касаясь кожи, отдавало лёгким холодом.
Писец всё так же мягко улыбался Етаню, не замечая собственного порыва:
— Прошу прощения за бестактность, молодой господин. Сам не пойму, отчего при виде вас на душе становится так радостно... Вы кажетесь мне до боли знакомым, да вот только никак не могу вспомнить, где мы встречались прежде.
Етань молча вглядывался в него:
— Возможно... ты принимаешь меня за кого-то из прошлых дней.
Писец тихо усмехнулся:
— Из прошлых дней?..
Он в растерянности задумался, но, как и говорил ранее, память давно подводила его. Пробормотав несколько неопределённых фраз под нос, он с грустью осознал, что у него не осталось никого близкого.
— Перерождение — не самый худший исход, — тихо произнёс Етань, глядя на него глазами, похожими на весеннее горное озеро. — Долгое пребывание в подобном месте разрушает душу. Неужели никто не говорил тебе об этом?
Кармические связи Книги Жизни и Смерти куда опаснее вод Реки Забвения.
— Ах, нет, мне нельзя, — улыбаясь, качнул головой писец. — Если я уйду, молодой господин вернётся и не найдёт меня. А если я перерожусь, то забуду наше обещание.
Етань замер, его взгляд застыл:
— Какое обещание?
Писец застыл на месте. На его юном, привлекательном лице отразилась такая бескрайняя тоска, словно с тех пор протекли вечности:
— Не помню... Кажется, никакого обещания и не было. А может, я уже всё исполнил. Старикам ведь не о чем больше печься, вот и цепляются за выдумки, чтобы согреть душу.
Етань смотрел на него с тихой нежностью:
— Ступай в колесо перерождений.
Писец, который только что твердил, что не может уйти, вдруг улыбнулся и послушно кивнул:
— Хорошо.
Он слегка прищурился, и в этом жесте одновременно сквозила и юношеская пылкость, и глубокая старость:
— Когда мы вновь встретимся в мире смертных, если вы примете старого слугу за знакомого — окликните меня, не проходите мимо.
— Обещаю, — ответил Етань.
— Запомните же свои слова, — улыбнулся писец.
Он бережно поставил светильник подле Етаня, чтобы тот освещал ему путь, а сам с пустыми руками медленно шаг за шагом покинул Павильон Библиотеки.
Етань долго и безмолвно смотрел, как его тень растворяется в мраке.
«Призрак, прослуживший десять тысяч лет, не может быть простым духом», — Малая панда затаила дыхание. — «Его имя начертано в Небесной Книге. А те, чьи имена попали туда, лишены возможности переродиться».
— Значит, он уже не сможет войти в колесо перерождений? — лицо Етаня оставалось бесстрастным, а из взгляда исчезли последние капли чувств.
«Откуда у тебя связь с этим писцом? Почему он послушался тебя, стоило лишь тебе сказать?»
Етань ровным голосом отозвался:
— Мне просто показалось, что ему пора уходить. Цзисан Цзюньянь больше не преемник Небесного Дао — станет ли он убивать его снова?
«Если не хозяин, то Сюанье! Или Обитель Юйло Сяотай! Не успел хозяин шагнуть на Адский путь, как его предали в спину. Не погиб бы на Адском пути — явился бы ты! Если Небесное Дао желает чьей-то смерти, оно всегда найдёт способ уничтожить жертву».
Етань подпёр подбородок пальцами. Он вновь выглядел безучастным и апатичным, утонувшим в привычной тоске. Но в этот миг от него веяло затаённой печалью.
Малая панда не знала, как его утешить. Поднявшись на задние лапки и сжимая в передних свиток, она подошла и протянула его Етаню:
«Страница Небесной Книги, посвящённая этому писцу... Хочешь взглянуть? Посмотри».
Свиток развернулся.
[Страж Павильона Библиотеки преисподней, Слепой книжник. При жизни — бедный мирский ученый, сирота без рода и племени, отмеченный печатью одиночества.]
[После смерти был приведён на путь призраков [ДАННЫЕ СКРЫТЫ] и вошёл в число десяти сильнейших мастеров Обители Юйло Сяотай.]
[Слепой книжник от рождения не видел света и не имел иных страстей, кроме одной: он страстно любил слушать, как читают книги.]
[После смерти он желал лишь одного — прочесть все книги под луной.]
[Его первая встреча с [ДАННЫЕ СКРЫТЫ] произошла в ветхой книжной лавке.]
[Если [ДАННЫЕ СКРЫТЫ] желал отыскать его, ему достаточно было прийти туда, где хранились свитки.]
[После Мятежа на Сяотае он, тяжело раненный, сгинул без вести и спустился в преисподнюю. Утратив память, он в облике обычного призрачного слуги добровольно остался хранить Книгу Жизни и Смерти на девятнадцатом слое ада.]
«Он... действительно был слеп?» — прошептала Книга Судьбы. — «Но откуда тогда он знал больше, чем написано во мне? Я ведь ничего из этого не помню...»
Етань тихо спросил:
— Хм, странно. А что значат эти пробелы? Твоя шерсть выпала и запятнала текст?
Книга возмущённо вспыхнула:
«Я не линяю! Это не пробелы, а то, что Небесное Дао скрыло от чужих глаз! Невоспитанный!»
Етань тихо сворачивал вторую половину свитка:
«— Я прочёл все книги на свете. Если молодой господин пожелает узнавать что-либо, в любое время — я дам ответ.
— Когда ты отправишься в колесо перерождений? — спросил его тот человек, глядя на него с мягкой улыбкой. — В мире смертных есть множество прекрасных книг. И немало того, что лежит за пределами страниц.
Слепой книжник прищурил серые глаза и улыбнулся:
— Когда я стану больше не нужен молодому господину...
Тот лишь смотрел на него с нежной, затаённой теплотой.
Словно утренняя роса на траве, озарённая золотым солнцем.
Тогда книжник был ещё совсем юн, его душа и облик дышали свежестью. Он смущённо кивнул:
— В следующий раз... В нашу следующую встречу я уйду.
Но откуда ему было знать, что та встреча станет последней...»
***
Цзисан Цзюньянь стоял спиной к дверям, безмолвно ожидая на самом верхнем ярусе Павильона Библиотеки.
Етань шествовал с красным зонтом в руках. С каждым шагом его босых белых ног на полу на мгновение распускался и тут же увядал бутон удумбары.
Дойдя до Цзисан Цзюньяня, он вновь уменьшился в размерах и уселся на его плечо.
Книга Судьбы тоже съёжилась и прыгнула на колени к Етаню.
— Пойдём.
По пути наружу им не встретился ни один призрачный заклинатель.
Они миновали все восемнадцать слоёв преисподней, и никто не попытался преградить им путь или напасть.
Книга Судьбы вспомнила недавнее:
«Почему ты не спросил хозяина напрямую, за что он убил своего отца? Или спросил бы меня, был ли это действительно он!»
Етань отозвался про себя:
«Разве не ты говорила, что при первой встрече не принято лезть в чужие раны? Нужно действовать обиняками».
Книга едва не поперхнулась:
«И ты всерьёз думаешь, будто твои вопросы звучат вежливо?!»
Етань: «...»
Цзисан Цзюньянь резко остановился.
На площади перед входом в восемнадцать слоёв преисподней тьма-тьмущая стояла армия подземных духов.
Во главе их возвышался призрачный владыка, облачённый в императорские одеяния преисподней — ритуальные одежды и корону с подвесками.
Полчища тьмы и стройные ряды призрачных воинов замерли в зловещем молчании.
Лицо Цзисан Цзюньяня оставалось совершенно холодным и безучастным.
Казалось, сейчас вспыхнет кровавая битва.
Но неожиданно древний владыка преисподней, стоявший впереди всех, сложил руки в приветственном жесте и низко склонился.
Вслед за ним на колени пали неисчислимые сонмы призрачных слуг.
Пять Владык встречают, тьма богов склоняется в поклоне.
— Молим Почтенного Владыку войти в колесо перерождений!
— Молим Почтенного Владыку немедленно войти в колесо перерождений!
— Воззрите на страдания поднебесной, Почтенный Владыка, не рушьте порядок небес и земли!
— Сострадайте живым душам, ибо нелёгок их жребий!
— Молим принять самосожжение духа и ступить в перерождение!
Етань опустил веки, молча наблюдая за происходящим.
Поняв, что силой его не одолеть, они решили смиренно вымолить его смерть?
Но...
Етань мысленно спросил:
«Знают ли они, что имена, начертанные в Небесной Книге, навек лишены перерождения?»
Книга Судьбы, ничуть не удивившись, пискнула тонким голоском:
«Я так и знала. Если Небесное Дао желает чьей-то смерти, оно всегда найдёт способ его убить».
http://bllate.org/book/36800/4706207
Готово:
