Пятый год правления Чжан в Великой Да Янь. Зима выдалась на редкость холодной.
В зимнюю ночь завывал ледяной ветер, а в комнате едва теплился последний огарок свечи. Уголь в жаровне погас еще два дня назад, и никто не спешил принести новый. У покосившегося стола, при тусклом свете свечи, сидела кроткая женщина в простом белом одеянии и вышивала на шелковой ткани пару уточек-мандаринок.
— Кхе-кхе.
Сквозь щели в дверях и окнах прорывался мороз, заставляя женщину тихо кашлять. Ее лицо было осунувшимся, а губы — совершенно бескровными.
В этот момент кто-то накинул ей на плечи тяжелую верхнюю одежду. Раздался встревоженный голос:
— Ваше Величество, вам нельзя мерзнуть! Перестаньте же вышивать. Если принцесса узнает, что вы так себя изнуряете, она непременно рассердится.
Услышав это, женщина нежно улыбнулась.
— Почти готово, Би Цин, подойди, посмотри, красиво ли получается? — мягко проговорила она, показывая служанке шелк.
На ткани две уточки-мандаринки, прижавшись друг к другу, плыли по воде — выглядели они как живые. Глаза Би Цин вдруг наполнились слезами.
Ее госпожа Сун Юньсянь была дочерью нынешнего канцлера Сун И, благородной девицей, искушенной во всех искусствах и науках, образцом добродетели и женственности. В пятнадцать лет она стала женой наследного принца, нынешнего Императора Чжана, а в восемнадцать, когда он взошел на престол, была возведена в сан императрицы. Казалось, им суждено прожить жизнь в согласии, подобно неразлучным уточкам, но еще в юности, во время странствий, будущий император встретил свою любовь. Потеряв ее из виду, он долгие годы искал возлюбленную и, к несчастью, нашел лишь в прошлом году, во время поездки на юг.
Сун Юньсянь, обладавшая добрым сердцем, согласилась принять ту женщину во дворце, не подозревая, к каким бедам это приведет. Задворки императорского дворца никогда не славились чистотой — интриги и козни плелись здесь повсюду. Став хозяйкой гарема, Сун Юньсянь вершила дела справедливо, чем неизбежно нажила немало врагов. Когда же любимица Императора Чжана вернулась во дворец, многие жаждали увидеть падение императрицы.
И их ожидания оправдались: на шестом месяце беременности фаворитка потеряла ребенка. Все улики, как по заказу, указывали на Сун Юньсянь. Разъяренный Император Чжан обвинил ее в двуличии, лишил титула императрицы и печати, а затем заточил в Холодный дворец. К ней запретили приходить кому бы то ни было, даже ее родному сыну, наследному принцу.
Вспомнив об этом, Би Цин с досадой топнула ногой. Ослепленный император! Ее госпожа была такой доброй и нежной, как она могла совершить подобное злодейство?
— Би Цин? — не услышав ответа, Сун Юньсянь обернулась, но в темноте было трудно разглядеть выражение лица служанки.
Би Цин пришла в себя, шмыгнула носом и натянуто улыбнулась:
— Очень красиво, госпожа. Хотите подарить это принцессе?
Сун Юньсянь посмотрела на свою работу и слегка улыбнулась:
— Цзяоцзяо давно просила вышить ей мешочек-ароматник, а у меня все времени не было. Теперь вот появилось, надо наверстать.
Би Цин добавила:
— Принцесса всегда так любила вас, еще ребенком бегала в учебный зал, чтобы поиграть с вами.
Сун Юньсянь нежно погладила уточек на ткани и тихо произнесла:
— Что-то мне эти два дня неспокойно на сердце, все кажется, что с ней что-то случится. Я когда-то вымолила оберег, хочу вложить его в этот мешочек, чтобы он хранил ее, да и мне было спокойнее.
— Принцессе обязательно понравится, — отозвалась Би Цин.
Принцессу Сяо Шэньби, чье детское имя было Цзяоцзяо, обожала вся императорская семья. У покойного императора было восемь сыновей, и он всю жизнь мечтал о дочери. Видимо, за его усердное правление и процветание Великой Да Янь, небеса смилостивились и в конце его жизни подарили ему эту принцессу.
Поздний ребенок стал всеобщим любимцем: ее баловали и отец, и Вдовствующая императрица, и даже братья, которые редко в чем сходились, в любви к младшей сестре были единодушны. Неудивительно, что она выросла столь своенравной.
Но именно она, когда император запретил кому-либо приближаться к Холодному дворцу, единственная осмелилась нарушить указ. Она тайком навещала Сун Юньсянь, приносила уголь и еду. Сейчас она оставалась единственным человеком, который был готов общаться с опальной императрицей.
Даже у такой женщины, как Сун Юньсянь, сердце сжалось от боли при этих мыслях.
Би Цин забеспокоилась:
— Госпожа, уже поздно, перестаньте вышивать, испортите глаза. Завтра продолжите.
Сун Юньсянь взглянула на догорающую свечу и вздохнула:
— Пожалуй, ты права. Иди отдохни.
— Слушаюсь, — ответила Би Цин.
Как только слуги погасили свет и собрались ложиться, снаружи вдруг стало светло, как днем, и послышался шум. Сун Юньсянь удивленно переглянулась с Би Цин, и та поспешила к выходу. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и внутрь ворвалась Императорская гвардия.
— Что вы творите! — инстинктивно Би Цин заслонила собой Сун Юньсянь.
Гвардейцы молчали. В комнату широким шагом вошел человек в ярко-желтом одеянии. Его лицо было мрачным. Увидев его, Би Цин застыла на месте.
— Преступная жена приветствует Ваше Величество. Да здравствует император, — первой пришла в себя Сун Юньсянь, потянула Би Цин за рукав, и обе опустились на колени.
Ее голос звучал ровно, без тени обиды или упрека. Она всегда была достойной императрицей. Он намеревался забрать ее отсюда, как только закончит с делами при дворе, но кто бы мог подумать…
Император Чжан сжал кулаки, лицо его потемнело. Долго вглядываясь в коленопреклоненную женщину, он наконец глухо произнес:
— Выйдите все. Я хочу поговорить с ней наедине.
Гвардейцы повиновались. Лишь Би Цин медлила, боясь оставлять госпожу одну, но, поймав на себе укоризненный взгляд Сун Юньсянь, она неохотно покинула комнату и закрыла дверь.
Когда они остались вдвоем, Сун Юньсянь продолжала стоять на коленях. Холодные каменные плиты вскоре лишили ее ноги чувствительности, но она не подала виду:
— Ваше Величество, что-то случилось, раз вы пришли в такой час?
— Ты не знаешь? — Император Чжан впился в нее взглядом.
— Я в Холодном дворце, откуда мне знать, что происходит снаружи? — опустила глаза Сун Юньсянь.
Император внезапно схватил ее за подбородок. В его глазах полыхал такой гнев, будто он готов был стереть ее в порошок:
— Ты не знаешь? Ты правда не знаешь?! Хорошо, очень хорошо! Тогда я скажу тебе! Цзяоцзяо… Цзяоцзяо она…
Он дрожал всем телом. Сун Юньсянь, забыв обо всем, вцепилась в его рукав:
— Цзяоцзяо? Что с ней случилось?
Видя ее тревогу, Император Чжан почувствовал лишь отвращение. Он оттолкнул ее с такой силой, что женщина отлетела на пол. Сквозь зубы, чеканя каждое слово, он проговорил:
— Принцесса Сяо Шэньби, вступив в сговор с главой министерства чинов Цзоцю И, помощником военного министра Сюй Цзинъе и командиром Императорской гвардии Бо И, подняла мятеж. Потерпев поражение, она совершила самоубийство.
Глаза императора налились кровью, он до боли сжал челюсти. В голове у Сун Юньсянь словно раздался гул, она почти перестала слышать.
— Почему… почему… — лепетала она, и слезы неудержимо катились по щекам.
— Почему? — усмехнулся император. — Конечно же, чтобы вытащить тебя из Холодного дворца!
Сун Юньсянь с недоверием посмотрела на него.
— Хочешь знать, что она сказала мне напоследок? — почти издевательски спросил он.
— Что? — голос Сун Юньсянь звучал глухо.
— Она сказала, что всему виной ее собственная жадность. Она готова понести наказание, но умоляла меня обеспечить тебе спокойную и сытую жизнь до конца твоих дней! — он указал на нее дрожащим пальцем. — Сун Юньсянь, я недооценил тебя. Ты сумела охмурить даже принцессу!
Сун Юньсянь больше не слышала ни слова. Острая боль пронзила сердце и разлилась по всему телу, заставляя ее свернуться калачиком. Гнев и отчаяние сдавили грудь, и, не выдержав, она извергла поток крови, который, растекаясь по полу, напоминал распустившийся цветок хиганбаны.
Красивый и печальный.
— Цзяоцзяо…
Месяц спустя, весна была в самом разгаре.
За пределами города Чанъань находился монастырь Цзинчэнь, где укрывались от мира женщины императорского рода. В тишине храма молодая монахиня сидела на коврике перед алтарем. Одной рукой она ударяла в деревянный гонг, другой перебирала четки. Ее глаза были опущены, губы шептали сутры.
Когда Император Чжан вошел в зал, он увидел именно эту картину. Монахиня сидела с прямой спиной, но ее фигура казалась такой изможденной, что в ней невозможно было узнать прежнюю, шумную и своенравную принцессу.
Император сжал кулаки, долго не мог вымолвить ни слова, но наконец выдавил:
— Она ушла.
Звук гонга внезапно смолк.
— Императорские лекари сказали, что это от сильного душевного потрясения. Целый месяц ее поддерживали отварами женьшеня, но она так и не оправилась. Прошлой ночью она скончалась.
Император закусил губу, помолчал немного и добавил:
— Стоило ли оно того?
Стоило ли? Она не знала.
Она крепче сжала четки, прикусив губу до крови. Но если бы все можно было начать сначала, она снова решилась бы на мятеж. И если бы в этот раз все удалось, она бы вернула ей титул, осыпала славой… А если бы снова проиграла — что ж, умереть было бы лучше. Тогда на Желтых источниках она не осталась бы одна, лишенная всего.
Снова зазвучал деревянный гонг, только теперь вместо сутр она читала Сутру Кшитигарбхи о спасении усопших.
Поняв, что она не хочет с ним говорить, император помедлил и повернулся, чтобы уйти. Он не видел, как слезы, словно жемчуг из порванной нити, падали на пол, и как отчетливо раздавался в пустом зале звук гонга.
Через мгновение она медленно подняла взгляд, достала из-за пазухи почти законченный мешочек с вышитыми уточками, посмотрела на него, а затем перевела взор на высокую золотую статую Будды. Она сложила руки в молитвенном жесте, низко поклонилась и несколько раз ударилась лбом о пол.
Ее голос звучал решительно и твердо, каждое слово чеканилось в тишине:
— Дай мне до конца времен, ради всех грешных и страждущих, находить пути к их избавлению.
http://bllate.org/book/36634/4556225
Готово:
