Эти слова больно укололи Чэнь Аньдао, и он на мгновение растерялся, уходя в себя.
Очнувшись после тяжелой болезни, он изо всех сил торопился обратно в орден. Он знал, что Ян Синьвэня притесняли, что тот ранен в руку, но даже не подозревал, какую тонкую психологическую осаду вел против мальчишки Великий старейшина все эти дни.
Аньдао почуял неладное, но времени размышлять не было: брошенные Ян Синьвэнем слова «тебе не суждено стать бессмертным» непрерывно звенели у него в ушах.
С этим неоспоримым фактом он свыкся еще в детстве.
Но сейчас это произнес именно Ян Синьвэнь.
— Ты не хочешь меня... — Ян Синьвэнь вцепился в его предплечья с такой силой, словно вознамерился переломать кости. — Как ты смеешь бросать меня!
Не успел Чэнь Аньдао опомниться, как этот безумец вдруг рванулся вперед, прыгнул на него и обхватил руками и ногами, точно дикая обезьяна, решившая взобраться на дерево.
Попытки вырваться лишь сильнее раззадорили мальчишку: Ян Синьвэнь подался вперед и мертвой хваткой впился зубами ему в шею.
Он укусил всерьез — Аньдао показалось, что тот сейчас просто вырвет кусок плоти.
Ослабевший от болезни Аньдао не удержал равновесия. От яростного напора он рухнул на пол, спиной ударившись о дверь. Ян Синьвэнь устроился прямо у него на коленях и, точно бешеный пес, отказывался разжимать челюсти.
Чэнь Аньдао попытался дотянуться до мешочка цянькунь, чтобы достать успокаивающий талисман, но Синьвэнь намертво прижал его руки к полу. Невозможно было даже шевельнуться.
От падения, дикой боли и нахлынувшего ужаса Аньдао безумно захотелось влепить мальчишке звонкую пощечину. Но разум твердил: во всем виновата собственная неосторожность. Не уберег вино, и Синьвэнь пригубил его по ошибке.
Что, если этот безумец действительно вырвет ему кадык? Нападение на собрата по ордену — тягчайшее преступление. Положение Ян Синьвэня и без того висело на волоске. Если Ли Чжэндэ и Е Минь сочтут его порочным и жестоким, то просто вышвырнут прочь. И что тогда?
Чэнь Аньдао действительно испугался. Растерявшись, он лишь мелко дрожал всем телом. В конце концов его бледные губы разомкнулись, и он едва слышно прошептал:
— Больно... Мне очень больно...
В тот миг он со всей очевидностью осознал, насколько страшно оказаться полностью во власти другого человека. И насколько он сам беспомощен перед младшим братом, чей духовный канал уже пробудился.
«Разве я виноват в том, что родился слабым? Разве по своей воле живу с заблокированными духовными каналами? Какое ты имеешь право упрекать меня в этом?»
— Ян Синьвэнь... Отпусти... Ты что... прикончить меня вздумал?..
Мальчишка не ответил. Он сжимал челюсти все сильнее, словно между ними пролегла кровная вражда, словно Аньдао вырезал всю его семью, и вся накопившаяся за эти дни злоба теперь изливалась на него одного.
Казалось, Ян Синьвэнь готов умереть, лишь бы перегрызть Чэнь Аньдао горло.
Аньдао было всего пятнадцать. Страх, жгучая боль, уязвленная гордость, тайная зависть к чужому дару и безумный порыв чужих эмоций, захлестнувший его с головой, заставили его глаза предательски повлажнеть.
— Да... Ты у нас великий... Одаренный небесами гений, не то что я — калека с забитыми каналами, вечно чахнущий от болезней. Перед твоим величием я бессилен, твори что хочешь...
В его голосе прозвучали слезы, но Аньдао упрямо отказывался выказывать слабость. Он из последних сил сдерживал подступающую влагу, не позволяя ей сорваться с ресниц.
— Но я ведь относился к тебе со всей душой... Заботился как о родном брате. За что же ты меня так ненавидишь?
И все же одна слезинка скользнула по его щеке.
На душе сделалось невыносимо горько.
— Чем я тебе не угодил?! — с глухой обидой выговорил он.
В этот миг, когда отчаяние достигло предела, Чэнь Аньдао почувствовал на щеке теплое прикосновение.
Ян Синьвэнь наконец разомкнул зубы.
Измазанным в чужой крови языком он осторожно, бережно слизал покатившуюся слезу.
Челюсти, секунду назад грозившие перекусить ему горло, разомкнулись. Острота клыков сменилась мягким теплом — мальчишка слизывал соленую влагу с его лица с почтительной и робкой нежностью.
Накопившаяся обида Чэнь Аньдао мгновенно испарилась. Человек, который только что причинил ему худшую в жизни боль, теперь казался тем, кто больше всего на свете боялся его слез.
Даже хваленая сдержанность Аньдао дала сбой, и он в сердцах выругался:
— Да ты совсем ополоумел, тварь...
Словно уловив в его голосе гнев, Ян Синьвэнь виновато заскулил.
Аньдао устыдился собственной слабости: дать довести себя до слез этому сопляку — какой позор.
— Слезь с меня. Живо, — Аньдао вяло толкнул его в грудь. Ян Синьвэнь на удивление послушно, хоть и с явной неохотой, отполз на пару шагов назад.
— И платок мой верни.
Ян Синьвэнь упрямо мотнул головой, после чего стремительно вскочил на ноги, запрыгнул на кровать и с головой укутался в одеяло. Свернувшись плотным клубком, он наивно притворился, будто его здесь нет.
Из раны на шее все еще сочилась кровь. Вздохнув, Чэнь Аньдао достал из цянькуня несколько листков чистой желтой бумаги. Обмакнув кисть в чернила, он торопливо начертал талисман Остановки, чтобы унять кровотечение, а следом — талисман Очищения, затянувший края пореза.
Даосское учение включает пять великих искусств: Гору, медицину, судьбу, физиогномику и гадание. Раздел Горы, в свою очередь, делится на учение о диетах, талисманах, боевых стилях, канонах и заложении основ. Из-за забитых духовных каналов Аньдао не мог освоить большинство из них, поэтому сосредоточил все силы на талисманах. Свои уникальные техники он создавал, вплетая крупицы знаний из медицины, гадания и толкования судеб в ткань начертанных им символов.
Сам будучи вечно хворым, он поневоле преуспел в искусстве исцеления, так что лечебных талисманов в его арсенале всегда водилось в избытке.
Кто бы мог подумать, что еще до встречи со злыми духами его покалечит собственный младший брат.
Закончив с шеей, он перевел взгляд на виновника переполоха. Пьяный дебошир уже спал без задних ног, причем в самой непотребной позе. Развалившись на постели звездой, он ухитрился свернуть одеяло в тугой жгут и уложить его причудливыми кольцами, напоминающими хитроумный лабиринт.
Чэнь Аньдао помрачнел. В голове настойчиво крутилась мысль: а не отвесить ли спящему наглецу пару хороших затрещин?
«И какой толк? Он ведь дрыхнет как сурок и ничего не поймет»
«Зато как душу отведу!»
«Чэнь Аньдао, опомнись. Мелочная мстительность и драчливость не к лицу тому, кто ступил на путь самосовершенствования»
«Да к черту совершенствование, врезать ему — и дело с концом!»
Простояв посреди комнаты добрых четверть часа, он наконец уступил искушению. Склонившись над кроватью, Аньдао от души ущипнул Синьвэня за щеку.
Тот даже ухом не повел, а вот сам Аньдао неосторожно дернул шеей. Резкая боль заставила его зашипеть и отпрянуть. Внезапно устыдившись своего ребячества, он торопливо подхватил оставшиеся постельные принадлежности и, мысленно моля великих предков простить его глупость, поспешил убраться подальше от постели.
Решив, что месть свершилась, Аньдао немного успокоился. Он устроил себе ложе на длинной деревянной кушетке в противоположном углу комнаты, подальше от буйного соседа.
Ночь за окном стояла глухая, чернильная. Прямо над кушеткой серебрилась луна, в щели проникал прохладный ночной ветерок. Из сада доносился редкий стрекот цикад, но в самом постоялом дворе царила абсолютная тишина.
При его слабом здоровье подставляться даже под летний сквозняк было верхом безрассудства, но сегодня Чэнь Аньдао овладело странное, бунтарское упрямство. Этот ветерок казался ему созвучным какому-то новому, непривычному чувству свободы. Не став закрывать створку, он плотнее укутался в одеяло и закрыл глаза.
«А ведь я, кажется, давно мечтал его проучить»
Шея все еще ныла, но на душе было на удивление легко. Баюкаемый ночной прохладой, он быстро погрузился в глубокий сон.
***
Ближе к рассвету захмелевший разум прояснился. Ян Синьвэнь открыл глаза и сел на постели. Он обнаружил, что завалился спать прямо в обуви, а щека горела так, словно ее ночью грызли мыши. Взглянув в другой конец комнаты, он увидел своего старшего брата — тот сиротливо свернулся калачиком на узкой кушетке и едва не падал во сне на пол. Выглядел он донельзя жалко.
Приоткрытая створка над кушеткой слегка подрагивала, впуская в комнату зыбкие потоки воздуха. Чистый серебряный свет заливал подоконник, напоминая искрящийся наст, а узкий луч, пробивавшийся сквозь щель, лежал на полу ровной полосой, бритвенно-острой и яркой, точно лезвие обнаженного клинка.
Потирая ноющую щеку, Ян Синьвэнь бесшумно соскользнул с кровати. Воровато, крадучись, он подобрался к спящему Аньдао, но, оказавшись рядом, вдруг замер в нерешительности, не понимая, зачем вообще сюда шел.
Поколебавшись, он опустился на корточки прямо под бледный луч луны, рассекавший макушку серебряным клинком.
— Который час?.. — прошептал он себе под нос. — И как меня вообще угораздило отключиться?
Алкогольный туман после крепкого цветочного вина еще не до конца выветрился, и восстановить цепочку событий никак не удавалось. Плюнув на бесплодные попытки, Синьвэнь уселся прямо на холодный пол, скрестил ноги и погрузился в медитацию.
Такое созерцание отличалось от глубокого медитативного транса. Оно не помогало совершить прорыв в культивации, а лишь проясняло разум и мягко согревало меридианы. Однако у него было неоспоримое преимущество: медитирующий не терял связи с внешним миром, полностью избегал риска искажения ци и не нуждался в защите со стороны.
Жжение на щеке утихло. Духовная энергия вокруг него то сгущалась, то рассеивалась в такт его дыханию. Эти невидимые волны ци накатывали и отступали, словно приливы и отливы, словно сама земля мерно дышала грудью невидимого великана.
Эту технику он почерпнул из древних свитков. На пике Улин жили всего три человека. Двое понятия не имели, какова медитация на вкус, а третий искренне недоумевал, зачем вообще этому учиться. Спросить было не у кого, поэтому Ян Синьвэню пришлось полагаться на книги да на туманные, полные метафизических рассуждений наставления Чэнь Аньдао. Удивительно, но этого хватило, чтобы парень в совершенстве овладел и созерцанием, и трансом.
Он прекрасно осознавал свой исключительный талант, а упорства и трудолюбия ему было не занимать. Вознесение и слияние с Великим Дао оставались делом туманного будущего, но уж обрести долголетие для него точно не составит труда.
Потоки духовной силы устремились к окну, заменяя и обостряя привычные чувства. Теперь он воспринимал мир гораздо тоньше: даже легкое дрожание оконной бумаги отдавалось в его сознании отчетливой картиной.
Внутренним взором он ощущал, как глубоко спит Аньдао. На узком ложе тот лежал неподвижно, зарывшись лицом в одеяло. От этой неподвижности Ян Синьвэню внезапно вспомнились трупы бездомных, которые он когда-то находил в темных городских переулках.
«Пройдет сотня лет, и старших братьев наверняка не станет. Останусь я один на один с этим непутёвым Ли Чжэндэ... И тоска ведь будет смертная»
От невеселых мыслей ци пришла в движение. Синьвэнь сделал несколько медленных, размеренных вдохов, усмиряя взбудораженные каналы.
«Что со мной сегодня? С чего вдруг меня потянуло на эти глупости?»
Пути людские неисповедимы, а жизнь изменчива. Если он не добьется могущества, то о каком будущем через сотню лет вообще может идти речь? Уже сейчас всякая лающая свора смеет плевать им в лицо. Разве у него есть время на пустые сомнения?
«Да и о чем я вообще сомневаюсь? Стоит ли мне становиться заклинателем? Что за вздор! Если я откажусь от этого пути, неужели мы с братом побратаемся и принесем клятву умереть в один день?»
«Неужели мне так сильно хочется, чтобы он стал моим братом?»
Мысли путались, уводя все дальше в лабиринт сомнений. Впервые в жизни его насильно вытолкнуло из состояния сосредоточенности.
И в это самое мгновение, когда душа его пребывала в смятении, тишину ночи разорвал истошный вопль.
Крик этот прозвучал столь резко и жутко, словно полоснул лезвием по изящному шелковому свитку с ночным пейзажем, в клочья разрывая иллюзию мирного покоя.
Ян Синьвэнь мгновенно вскочил на ноги и обернулся. Чэнь Аньдао тоже проснулся: держась за край кушетки, он спешно садился, тревожно оглядываясь.
Переглянувшись в полумраке, они бесшумно скользнули к выходу. Аньдао осторожно приоткрыл дверь. Убедившись, что в коридоре никого нет, они бросились к перилам галереи второго этажа и заглянули вниз.
Внизу, в тусклом мареве оплывающих свечей, у центрального стола уже собиралась толпа сонных и напуганных постояльцев.
На самой столешнице громоздилось что-то длинное, укрытое простыней. Ян Синьвэнь прищурился и похолодел: очертания свертка безошибочно выдавали человеческое тело.
Не раздумывая, парень перемахнул через перила и спрыгнул прямо на край стола. Толпа испуганно ахнула, а несчастный трактирщик, решив, что из темноты явилась какая-то нечисть, с воплем рухнул на пол и спешно пополз прочь, перебирая дрожащими руками.
Ян Синьвэнь скользнул взглядом по белой ткани. Схватившись за край, он резким движением сорвал саван.
В нос мгновенно ударил невыносимый, удушливый запах гниения. Под простыней покоился мужской труп, застывший в неестественной, нечеловеческой позе. Его переломанные суставы были вывернуты под самыми немыслимыми углами.
http://bllate.org/book/36602/4819943
Готово:
