Чэнь Аньдао, в конце концов, сам был всего лишь подростком. Задетый за живое, он прекрасно видел расставленные Ян Синьвэнем ловушки. Не желая потворствовать его софистике и пустой болтовне, юноша холодно отрезал:
— Считай как знаешь.
— И всего-то? Сразу в крик, — Ян Синьвэнь шмыгнул носом и, покрувив в руках кисть, принялся лениво выводить ею в воздухе невидимые чернила. — Старик заслужил каждое бранное слово. Будь я на твоем месте... Знаешь, если меня укусит бродячий пес, я сварю из него похлебку. А если тварь принадлежит какому-нибудь вельможе и прирезать ее прилюдно духу не хватит, я дождусь глухой ночи и подброшу ей отраву. Изведу паскуду во что бы то ни стало.
Чэнь Аньдао глубоко вдохнул, подавляя вспыхнувшее раздражение, и заговорил ровным, глухим голосом:
— Устав ордена строг. Раз уж ты переступил наш порог, изволь ему подчиняться, за любой проступок последует кара. Что же до твоих мыслей... Закон не судит за помыслы, и лезть к тебе в душу я не намерен. Ты еще мал, нрав твой не окреп. Со временем, внимая наставлениям, ты и сам все поймешь.
Ян Синьвэнь потянулся за чистым листом бумаги и, прижимая его нефритовым прессом, лукаво прищурился:
— Твердишь, что я мал... А тебе-то самому сколько, шисюн?
— Постарше тебя буду. Пятнадцатый годок пошел.
— А мне тринадцать. Разница всего в два года, а строишь из себя взрослого. Тот же ребенок.
У Чэнь Аньдао заломило в висках. Он решительно поднялся, стараясь не смотреть на эту несносную, ухмыляющуюся физиономию, которая так и просила хорошей затрещины.
— Ученическое облачение я тебе принес, — сухо бросил он. — Завтра же переоденься и не забывай вешать на пояс жетон.
С этими словами он направился к выходу. Смотря ему в спину, Ян Синьвэнь вдруг негромко окликнул юношу:
— Шисюн. — В неровном пламени догорающей свечи его лицо казалось непривычно серьезным. — А если я неисправим? Если у вас ничего не выйдет и я останусь прежним... что тогда?
Чэнь Аньдао замер у самого порога. Помедлив, он обернулся и тихо произнес:
— Человек рождается диким. Без правил и наставлений мы — лишь голые звери, рыщущие по лесам.
Ян Синьвэнь удивленно округлил глаза, неосознанно сжав пальцами деревянную ручку кисти.
— Раз уж мы привели тебя сюда, то в ответе за твою судьбу. Если не справимся... Дитя ни в чем не повинно. Значит, это мы оступились, сбились с пути, и винить тебя не за что.
Он толкнул дверь. Холодный лунный свет, чистый и прозрачный, словно горный источник, хлынул в комнату, омывая его фигуру.
— Поздно уже. Ложись спать.
Чэнь Аньдао вышел наружу и тихо притворил за собой дверь.
Ян Синьвэнь долго прислушивался к удаляющимся шагам. Когда все окончательно стихло, он опустил взгляд на чистый лист. Словно поддавшись какому-то невидимому порыву, мальчик вновь придвинул к себе заумные, написанные затейливым слогом свитки и принялся усердно, черта за чертой, выводить иероглифы при тусклом свете свечи.
Когда затекла и отказалась служить правая рука, он переложил кисть в левую. Изнуренный, он время от времени поднимался, разминал пальцы и мерил комнату шагами, чтобы прогнать усталость. К тому времени, когда восток окрасился первыми лучами зари, перед ним лежала аккуратная стопка из десятка исписанных убористым почерком листов. Удивительно, но сна не было ни в одном глазу.
Ян Синьвэнь поднялся и задул свечу. Глядя на изящную лампу под расписным абажуром, он подумал, что, несмотря на всю ее внешнюю роскошь, внутри теплился точно такой же крохотный фитилек, как и в той убогой масляной плошке, которой когда-то пользовалась его матушка. Никакой разницы.
Настало утро. Горную лощину наполнил звонкий щебет птиц.
Здесь не было слышно пьяного рева соседа, лаявшего на свою старуху мать, не доносилось из лачуг напротив истошных криков избиваемых женщин и детей. Никакой заносчивый барчук не пытался забавы ради выколоть ему глаз острой шпилькой, и уличная шваль больше не вилась ухмыляющейся сворой вокруг его матушки.
Все, что он ненавидел и чего так отчаянно боялся, растаяло без следа, обратившись в кошмары ушедшего дня.
Он распахнул створки окна. Из-за зубчатых вершин медленно выплывало багровое солнце. Вокруг звенела первозданная тишина, нарушаемая лишь ласковым шепотом ветра да птичьими трелями, а мягкий утренний свет казался вечным и неизменным.
— Матушка, — прошептал он, потирая воспаленные от бессонной ночи глаза и глядя на раскинувшуюся под окном дикую яблоню. — Какие же они странные.
— Мы ведь чужие друг другу, без роду и племени... А они учат меня грамоте и говорят, что если я когда-нибудь оступлюсь, то вина ляжет на их плечи.
Мальчик шмыгнул носом. Веки невыносимо жгло.
— Как больно слепит солнце... — Он торопливо потер лицо рукавом грубой холщовой рубахи, но глаза застилали слезы, и дышать становилось все труднее.
— Матушка... матушка... — судорожно шептал он. — Могу ли я... могу ли я им поверить?..
Крупные слезы беззвучно падали на деревянный пол. Вторя его безмолвным рыданиям, ветви цветущей яблони за окном едва заметно колыхнулись, роняя на землю несколько ярко-розовых лепестков.
— Они так добры ко мне... так добры...
Эта неожиданная ласка щемила сердце, обещая то, о чем он давно забыл, — настоящий дом.
***
Час обезьяны еще не наступил, когда Чэнь Аньдао заметил мелькавшую за дверью тень. Сперва он подумал, что это новоявленный младший брат пришел пораньше, горя нетерпением перед уроком. Однако, поднявшись и присмотревшись, юноша узнал в посетителе своего старшего соученика — человека неуловимого, привыкшего появляться и исчезать подобно призраку.
Е Минь небрежно подпирал дверной косяк. В его пальцах лениво перекатывалась взявшаяся невесть откуда глиняная окарина, которую он с праздным любопытством разглядывал в лучах солнца.
— Шисюн, когда ты вернулся? — спросил Чэнь Аньдао, выходя навстречу. — В твоем письме говорилось, что ты прибудешь не раньше начала осени. К чему спешка?
Окарина была расписана изящными сине-белыми узорами. Е Минь ласково провел подушечкой пальца по искусно выведенному, вечно цветущему бутону лотоса и с обезоруживающей улыбкой обернулся к шиди:
— Я долго размышлял в пути и понял, что мое сердце не выдержит, если во время Большого отбора тебя оставят один на один с косыми взглядами этих чистоплюев. Вот и поспешил обратно. Будем терпеть невзгоды вместе, плечом к плечу, как и подобает братьям по несчастью.
Чэнь Аньдао остался бесстрастен, и по его лицу нельзя было понять, поверил ли он хоть единому слову.
— Шисюн, ты уже заглядывал в Храм Облачного Созвучия?
— В Облачное Созвучие? — удивился Е Минь. — С чего бы мне идти в это заброшенное гнездо?
— Учитель принял нового ученика. Его нарекли Ян Синьвэнем, сейчас он обустраивается там.
— Новый ученик? — Е Минь так и загорелся любопытством. — Но ведь отбор еще даже не начался! Какое влиятельное семейство умудрилось протащить своего отпрыска в обход правил?
— Он не из благородных. Недавно мы с учителем спускались к подножию гор, и тот приметил его среди простых мирян.
Е Минь от неожиданности оступился и чуть не растянулся на ровном месте.
— Откуда, говоришь, он его выудил?
— Из простонародья.
Лицо Е Миня сделалось серьезным, былая веселость улетучилась, и он заметно сбавил шаг. Помолчав, он тихо спросил:
— И... старик Яо не поднял бучу?
Чэнь Аньдао окинул его красноречивым взглядом, в котором так и читалось: «Каков наставник, таковы и ученики».
— Великий старейшина, разумеется, высказал свое крайнее недовольство, но жетон все-таки выдал. Как бы то ни было, отныне Ян Синьвэнь — наш младший брат. Он рос в нужде и очень раним, так что следи за языком, когда будешь говорить с ним.
— Обижаешь, я ведь само дружелюбие, — хмыкнул Е Минь, подбрасывая в воздух окарину, с которой еще минуту назад сдувал пылинки, и уверенно зашагал к Храму Облачного Созвучия. — Ну, веди, поглядим, что за чудо-юдо пополнило ряды бездельников нашего пика Улин.
Чэнь Аньдао лишь тяжело вздохнул, предчувствуя недоброе.
Не успели они подойти к дверям обители, как те с оглушительным треском распахнулись от пинка.
На пороге стоял Ян Синьвэнь. Обеими руками он судорожно прижимал к груди огромную стопку исписанной бумаги, поверх которой громоздились тяжелые бамбуковые свитки. Лишенный возможности дотянуться до засова, мальчик не нашел ничего лучше, кроме как открыть дверь ударом ноги. Каково же было его удивление, когда прямо перед собой он увидел двух остолбеневших соучеников.
Некоторое время все трое молча разглядывали друг друга. Наконец Чэнь Аньдао нарушил затянувшуюся паузу:
— Младший брат, знакомься. Это наш старший шисюн — Е Минь.
— А-а... — протянул Ян Синьвэнь, разглядывая гостя.
Тот обладал на редкость миловидной, привлекающей взоры внешностью. Из-под изящно очерченных бровей смотрели беззаботные, влажные глаза-персики, точеный нос и яркие, вечно улыбающиеся губы довершали образ изысканного щеголя, а статная фигура с широкими плечами невольно приковывала взгляд.
Едва взглянув на него, Ян Синьвэнь без всяких подсказок догадался, что перед ним тот самый беспутный старший брат, о чьей привычке лазить по чужим заборам ходили легенды.
— Приветствую, шисюн, — Ян Синьвэнь неловко поклонился, стараясь не рассыпать ворох свитков.
— Ого! Так вот он какой, наш новоявленный кроха? — Е Минь смерил его оценивающим взглядом и довольно рассмеялся: — Славно, славно. Вкуса нашему старику все-таки не занимать.
Чэнь Аньдао нахмурился:
— При чем здесь вкус?
— Ну как же! На пике Улин отродясь не держали дурнушек да уродов.
В ордене праздные языки вовсю чесали об этом правиле, язвительно величая старших учеников пика Улин «расписными пустышками» и «парочкой никчемных франтов». Однако Е Минь, нимало не смущаясь, превратил чужую издевку в повод для гордости и хвастался ею при каждом удобном случае.
Ян Синьвэнь воспринял эти слова как должное и, повернувшись к Чэнь Аньдао, гордо выпятил грудь, протягивая ему исписанные листы:
— Шисюн, я закончил. Все незнакомые слова переписал.
— Хвалю... — Чэнь Аньдао забрал у него тяжелую ношу и озадаченно нахмурился: — Но почему так много? Сколько глав ты одолел?
— Все одиннадцать томов «Книги Правильного Поведения». А потом нашел «Книгу Дисциплины» и переписал еще два свитка.
— «Книги Правильного Поведения»? — встрял в разговор Е Минь. — Что это за зверь такой? Вот про дисциплину я наслышан... Помню, старик Яо заставил меня переписать половину свитка, так я чуть со скуки не помер...
Чэнь Аньдао взвесил в руках увесистую пачку бумаги, затем перевел взгляд на покрасневшие, припухшие глаза мальчика и тихо спросил:
— Ты что, глаз за всю ночь не сомкнул?
Ян Синьвэнь послушно кивнул.
— Усердие похвально, но в учении важна мера и постоянство. На одном упрямстве далеко не уедешь, — мягко пожурил его Чэнь Аньдао, укладывая листы аккуратной стопкой. — Ладно, пойдем. Сегодня я помогу тебе разобрать первый свиток.
— Постой-ка, Аньдао. Малец едва порог успел переступить, а ты его сразу за книги сажаешь. Где твое сострадание? — Е Минь дружески потрепал Ян Синьвэня по плечу и протянул ему глиняную окарину.
Мальчик растерянно принял подарок, не понимая, что делать дальше.
— Твое появление стало для меня сюрпризом, и я не успел приготовить достойный подарок. Возьми пока эту безделушку из Музыкального салона Цзюньшу. А как разживусь чем-то более ценным, подарю что-нибудь посущественнее.
Ян Синьвэнь сжал в ладонях окарину, хранившую живое тепло рук старшего брата. Тот, словно не терпя пустоты в пальцах, тут же извлек из широкого рукава изящный веер. С сухим щелчком развернув расписное полотно, Е Минь принялся небрежно обмахиваться, лукаво щуря свои выразительные глаза.
Вещь выглядела дорогой, и Ян Синьвэнь в нерешительности покосился на Чэнь Аньдао. Однако тот, обнимая стопку книг, уже ушел вперед и делал вид, будто происходящее за его спиной его ни капли не касается.
— Спасибо, шисюн, — Ян Синьвэнь бережно прижал инструмент к груди. — Я буду хранить его как зеницу ока.
— К чему просто хранить? В каждой вещи живет душа. Оставишь ее без дела — и голос окарины зачахнет, потеряет былую звонкость, — отмахнулся Е Минь. — Лучше бросай своего зануду-наставника. Пойдем прогуляемся по склонам, а по пути я покажу тебе, как правильно держать инструмент и выводить простые мелодии.
Чэнь Аньдао тем временем дошел до ворот Храма. Поскольку обе его руки были заняты тяжелой ношей, а пинать двери, подобно младшему брату, ему не позволяло воспитание, он просто замер у входа. Спустя пару вдохов юноша медленно обернулся и недовольно уставился на застрявшую во дворе парочку.
— Премного благодарен за доброту, шисюн, — Ян Синьвэнь вежливо поклонился. — Но я хочу поскорее освоить грамоту, чтобы не отставать от других.
— Вот как... — Улыбка Е Миня сделалась мягче. Он плавно сложил веер и посмотрел на мальчика странным, нечитаемым взглядом. — Путь самосовершенствования ни для кого из нас не будет усыпан лепестками роз. Хорошо, если ты сможешь, подобно твоему второму шисюну, обрести стойкость скалы. Но если эта ноша покажется тебе невыносимо тяжелой... не истязай себя понапрасну.
Ян Синьвэнь поспешно кивнул и, еще раз поблагодарив старшего соученика, припустил к дверям Храма. Подбежав, он услужливо распахнул створки перед Чэнь Аньдао, пропуская его внутрь.
http://bllate.org/book/36602/4647719
Готово:
