Улица застыла, превратившись в своеобразный музей восковых фигур. Люди замерли посреди движения, застигнутые врасплох неумолимым мгновением, сохранив на лицах живые, еще не успевшие угаснуть эмоции. В этом безмолвном стоп-кадре таилось странное, завораживающее очарование: теперь можно было во всех подробностях рассмотреть те мелкие детали, которые в обычной суете неизменно ускользают от взора.
Патрульный полицейский сдерживал солидного господина с щегольскими усами. На губах стража порядка застыли вежливые объяснения, однако во взгляде сквозило глубокое, тщательно скрываемое раздражение. Усач же держался с крайним высокомерием. Презирая безвестного констебля, он даже не удостоил его прямым взором, а потому так и не заметил безмолвной издевки «маленького человека». Он путешествовал в собственном экипаже, которым правил верный слуга. Последний, косясь на полисмена, уловил это непочтительное отношение к своему господину и застыл, подавшись вперед, явно собираясь шепнуть хозяину пару ласковых о дерзком служаке.
«Сад мадам Дютре» славился как великолепный, изящный особняк, но сейчас над ним тяготела жуткая, зловещая атмосфера. Свет горел лишь в окнах просторного холла на первом этаже. Сквозь чистые стекла виднелись перепуганные женские лица. Дом оцепили плотным кольцом: стражники перекрыли все выходы, дежуря у дверей и окон, чтобы ни одна из обитательниц не смогла ускользнуть наружу. Сомнений не оставалось: здесь произошло нечто из ряда вон выходящее, раз здание подверглось столь жесткой блокаде.
Завернутый в глухой плащ цыган тоже обратил взор на особняк. Спрятав газету, он протянул темную, словно сотканную из ночного мрака руку и сделал хватательное движение в воздухе.
Окутавший усадьбу туман тотчас пришел в движение, уплотняясь и растягиваясь в подобие огромного кинематографического экрана. На этой туманной глади, словно в зеркале, стали проступать отчетливые силуэты. Вместе с призрачными тенями омертвевшее безмолвие прорезали резкие, панические звуки.
— Помогите! Сюда, скорее! Врача, нужен врач!
Прямо над садом мадам Дютре развернулось призрачное представление со звуковым сопровождением, воссоздающее события недавнего прошлого.
Полураздетые женщины в тонких сорочках, с растрепанными волосами в ужасе метались по коридорам особняка. Одна из дверей была распахнута настежь. Там, на полу спальни, ничком лежал абсолютно нагой мужчина. Под его телом расплылась огромная лужа уже успевшей свернуться, потемневшей крови. На кровати же высился чудовищный кокон — грязновато-белые шелковые нити оплетали резные столбики и тяжелые балдахины.
Сквозь полупрозрачные стенки кокона угадывался силуэт женщины, застывшей в позе эмбриона. В воздухе спальни лениво кружилась неоново-фиолетовая пыльца, отчего жуткая сцена приобретала сюрреалистичный, почти сказочный оттенок.
Кое-кто из прибежавших попытался войти внутрь, чтобы разобраться в происходящем, однако не успел сделать и нескольких шагов, как с глухим стуком рухнул без чувств. Вскоре у самого порога образовалась настоящая куча-мала из бессознательных тел. Паника нарастала, крики становились все пронзительнее, пока их не перекрыла трель полицейского свистка.
Судя по всему, трагедия разыгралась сегодня утром. Особняк пал жертвой какого-то неведомого, потустороннего вмешательства.
С сухим щелчком иллюзия рассыпалась прахом. На самом деле «видеозапись» оборвалась на полпути — цыган сам развеял ее взмахом темного подола. Он вел себя как привередливый театрал, который, едва досмотрев до середины экспозицию новой пьесы, окончательно теряет к ней интерес. Мужчина равнодушно отвернулся и зашагал прочь.
Он не стал приближаться к особняку мадам Дютре, а двинулся сквозь застывшую толпу живых манекенов к перекрестку, тускло освещенному газовым фонарем.
Там, посреди мостовой, замер наемный кэб. Возница подался вперед, силясь разглядеть, из-за чего поднялся переполох у ворот сада. Сидевший в экипаже пассажир высунулся из окна, высоко задрав брови и с нескрываемым злорадством наблюдая за перепалкой между патрульным и напыщенным усачом.
Тень скользнула мимо уличного фонаря.
Из кармана застывшего кучера сами собой выпорхнули четыре серебряные монеты и мягко опустились на черную ладонь цыгана.
Цыган принялся изучать добычу, определяя номинал монет. В этой стране шиллинги и пенсы разительно отличались по размеру и цвету.
В Лондоне плата за проезд в кэбе была фиксированной: в пределах центрального района она составляла ровно один шиллинг, а за каждую милю сверх установленной границы набегало еще по шесть пенсов. Поскольку высчитывать точное расстояние в пути — дело крайне неблагодарное, горожане обычно ориентировались по известным достопримечательностям. Звучит просто, но для чужака подобная система превращалась в настоящую головоломку.
С легким шелестом газета растаяла в воздухе, а в ладони цыгана появилась подробная карта Лондона. Она была испещрена хаотичным переплетением улиц, линий и условных обозначений, способных вызвать мигрень у любого картографа, однако таинственного гостя это изобилие ничуть не смутило. Он мгновенно выуживал из бумажного лабиринта нужные сведения, хотя до сегодняшнего дня ни разу не держал этот план в руках.
Серебро на ладони слабо замерцало.
—... Он заплатил ровно четыре шиллинга, — негромко пробормотал цыган себе под нос.
Затем его взгляд упал на пассажира в кэбе. Судя по всему, этот человек показался ему досадной помехой. Недолго думая, цыган протянул руку и попросту вытащил бедолагу из экипажа — небрежно и молниеносно, словно сорвал спелое яблоко с ветки. Устроившись на освободившемся месте, Древний бог разложил карту на коленях и продолжил сопоставлять данные с монетами.
Что же касается несчастного пассажира, то он так и остался сидеть на мостовой, привалившись к колесу. На его лице по-прежнему застыла глупая, злорадная гримаса, отчего весь его вид казался неописуемо нелепым.
«Путь неблизкий. Он все это время ехал в экипаже?»
Укутанная в черный плащ фигура устроилась на жестком сиденье. Повернув голову к окну, путник медленно выпрямился, пытаясь уяснить, каково это — отдыхать во время тряски в повозке.
И тут началось нечто невообразимое: полы плаща стали стремительно разрастаться, словно дрожжевое тесто. Тьма заполнила сиденье, а затем поползла дальше, затапливая все внутреннее пространство кабины.
«...»
Осознав, вероятно, что нормальные люди ездят в экипажах иначе, или же просто разочаровавшись в столь примитивном развлечении, чудовищная масса сжалась обратно, вновь приняв очертания человеческого тела.
Монеты ритмично запульсировали тусклым светом, указывая направление. Цыган бесшумно спрыгнул на мостовую и, сжимая в руках карту и серебро, растворился в густом тумане.
— Ох! — Очухавшись, пассажир сильно приложился затылком о кованый обод колеса и взвыл от боли.
— Сэр?! — таксист-кучер вздрогнул от неожиданности. Надо же было так увлечься чужой ссорой, чтобы выпасть из кабины прямо на землю!
— Какого черта... Как я здесь оказался?
Джентльмен растерянно огляделся. Заметив, что его дорогое пальто измазано дорожной грязью и пылью, он уязвленно насупился. Боясь, что его в столь непотребном виде застукает кто-то из знакомых, господин поспешно вскарабкался обратно в салон кэба.
Желание глазеть на уличные скандалы у него как рукой сняло.
— Вези меня назад! Живо! Туда, где ты меня подобрал! — сердито крикнул он извозчику.
Кучер с явным сожалением покосился на так и не разрешившийся спор у ворот, решив непременно расспросить коллег завтра утром о том, что стряслось в Саду мадам Дютре.
Экипаж развернулся и покатил по брусчатке. Спустя пару минут вознице показалось, что звон монет в его жилетном кармане звучит как-то сиротливо. Сегодня у него было совсем немного заказов, так что пропажу он почуял сразу.
Он суетливо полез проверять выручку. Львиную долю заработанного следовало сдать в контору владельца кэбов, и растрата грозила ему серьезными неприятностями.
Пересчитав медяки и серебро раз пять, кучер понял, что не хватает ровно четырех шиллингов. Лоб его мгновенно покрылся холодной испариной.
Лошадь пошла ленивым шагом, пока паникующий извозчик судорожно обыскивал складки одежды. И вдруг карман ощутимо оттянуло вниз, словно туда упало что-то весомое.
Он недоверчиво запустил пальцы внутрь — пропавшие четыре шиллинга преспокойно лежали на дне.
«...»
В памяти кучера начали всплывать разрозненные куски утренней поездки. Кажется, он действительно вез какого-то господина, который расплатился как раз этой суммой. Но как выглядел тот седок? Хоть убей, не вспомнить. А ведь еще и колесо сегодня ни с того ни с сего заклинило... Теперь эти фокусы с исчезновением и внезапным возвращением денег.
У бедолаги застучали зубы. Он твердо решил: как только высадит этого взбалмошного господина, сразу же погонит в конюшню, а завтра с утра пораньше отправится в приходскую церковь — каяться и молиться.
***
Цыган стоял на том самом перекрестке, где Янсен покинул кэб.
Вокруг шумела Чаринг-Кросс-роуд. Витрины многочисленных лавок и магазинов изливали на тротуары теплый, уютный свет.
Воздух этого исполинского города был удушливым, пропитанным сонмом чужеродных испарений. Настоящий лабиринт запахов.
Лондон превосходил размерами любые человеческие поселения, когда-либо запечатленные в памяти Древнего бога. Он благоухал мириадами ароматов, которые космическому существу никогда прежде не доводилось вдыхать: едкая копоть фабричных труб смешивалась здесь с угарным газом уличных рожков, зловоние стоков ткацких и писчебумажных мануфактур сплеталось с запахами дорогого алкоголя, терпкого табака и изысканных духов.
Последние три компонента смертные находили весьма приятными, однако для Древнего бога они оставались лишь тошнотворным амбре гниющих и бродящих растительных останков.
Впрочем, следовало признать: затея была весьма изобретательной.
Подобные ухищрения придавали каждому человеку уникальный ольфакторный след, что делало процесс наблюдения куда более увлекательным.
Двуногие существа суетливо сновали по тесным, убогим улочкам этого каменного лабиринта.
Со стороны это напоминало возню в раскопанном муравейнике. Крошечные насекомые выстроили строгую иерархию, общались между собой, распределяли обязанности, делились на господ и слуг.
Те, что ютились на самом дне, пахли грубо и примитивно. Их век был недолог: они истощали себя непосильным трудом на благо верхних каст и подыхали, так и не выбравшись из нищеты.
Холеные же обитатели вершины «муравейника» всеми силами пытались подчеркнуть свой исключительный статус, щедро орошая себя продуктами гниения и ферментации. Чем значительнее была особь, тем больше искусственных ароматов она на себя изливала. И весь этот гигантский улей без устали трудился, производя новые пахучие эссенции, ради которых несчастные букашки были готовы пойти на любые безумства.
Из глубоких теней, окутанных туманом, цыган бесстрастно наблюдал за бродягой, мертвецки пьяным валявшимся в углу переулка.
Тот накачался самым дешевым пойлом — ядом, который при неумеренном потреблении гарантированно сводил человека в могилу.
Одежда несчастного превратилась в грязное рубище, а исхудавшее тело едва держало душу. Если принять физическую силу среднестатистического обывателя за пятьдесят условных единиц, то у этого задохлика едва ли набралось бы десять. Совершенно бесполезный, никчемный муравей.
И все же, будучи столь нищим, немощным и опустившимся, он продолжал упорно травить себя сивухой.
Должно быть, тяга к этим ядовитым пахучим смесям заложена в самой природе человеческого рода.
Задумавшись об этом, Древний бог вновь перевел взор на карту.
Да уж, этот подземно-наземный улей оказался на редкость причудливым.
Помимо наземных ярусов, смертные ухитрились прорыть под землей глубокие туннели, пустив по ним первые поезда железной дороги.
Чаринг-Кросс-роуд располагалась в самом сердце кипящего мегаполиса, где сходились десятки дорог и круглосуточно бурлили людские потоки.
Тонкий след, оставленный на четырех монетах, окончательно растворился в этой суматохе. Дальше вести поиск прежним способом было невозможно.
— Хм?
Цыган внезапно повернул голову. Его чуткое обоняние вновь уловило знакомый аромат — след той самой Серой бабочки.
Неужели этот город служит гнездом для крылатого паразита?
Прислушавшись к собственным ощущениям и оценив интенсивность присутствия, Древний бог вновь уткнулся в карту.
Этот запах был ничтожно слаб — настолько, что его можно было смело списать со счетов.
Черный силуэт бесшумно скользил сквозь клубы тумана. Всякий раз, когда он проходил мимо очередного квартала, мир вокруг на мгновение замирал в гробовом молчании, а затем вновь обретал привычный ход.
Если бы кто-то мог взглянуть на Лондон с высоты птичьего полета, он бы пришел в ужас от этой картины, осознав, какая неописуемая жуть неторопливо прохаживается по столичным улицам.
Вдруг укутанный в плащ путник резко взмыл вверх. Его тело деформировалось, разрастаясь густой непроглядной кляксой, напоминающей исполинскую летучую мышь, и бесшумно понеслось вдоль карнизов и крыш.
Тварь двигалась со сверхъестественной скоростью. Миновав за долю секунды несколько оживленных улиц, она плавно опустилась на карниз третьего этажа обшарпанного доходного дома.
Окно было занавешено плотными шторами, а грязные стекла покрывал многолетний слой пыли. Обычный человек ни за что не разглядел бы сквозь такую преграду происходящее внутри, но...
Черный сгусток сжался до размеров небольшого мяча и завис прямо перед стеклом.
В комнате у стола сидел человек и что-то быстро строчил на бумаге. У его ног громоздились стопки пожелтевших газет, а стены были утыканы булавками с приколотыми заметками, обрывками писем и какими-то записями, соединенными хаотичной паутиной протянутых нитей.
На краю стола покоилась деревянная шкатулка с откинутой крышкой. Внутри тускло поблескивали золотые монеты и россыпь драгоценных камней.
«Газета обошлась в три пенса. Проезд в экипаже стоил четыре шиллинга. Кто же ты такой? И с какой стати он отдал тебе целое состояние?»
http://bllate.org/book/36454/4706226
Готово:
