Чжао Ихэ, сидевший на уличной террасе шашлычной, глубоко вдохнул, с наслаждением впитывая вместе с дымком от углей аппетитный аромат жареного мяса.
Облизнувшись, он постучал пальцами по столу:
— Да когда же наша очередь? Давайте побыстрее, а!
— Ты заказал всего пару минут назад, с чего бы так быстро? — Чжао Тан разлила апельсиновый сок по пластиковым стаканчикам. — На, лучше поднимем бокалы.
— Мы же не алкоголь пьём, за что чокаться? — хоть Цзяо Цинюй и поворчал, но свой стакан всё равно поднял.
Они соприкоснулись пластиковыми стаканчиками.
На фестивале они договорились поесть шашлыка — и действительно, заскочив домой бросить вещи, тут же отправились в заведение. Обещание было сдержано.
Чжао Ихэ прищурился и спросил Цзяо Цинюя:
— Слушай, а о чём вы там с Ли Shuang болтали, пока искры летели?
Цзяо Цинюй пожал плечами:
— Да так, ни о чём.
Чжао Ихэ ткнул в него пальцем, с видом первооткрывателя:
— Неужто вы задружались?
— Нет. Настоящие друзья у него в другом месте, — Цзяо Цинюй отпил сока.
Полгода... то есть полчаса назад, во время огненного шоу, Ли Shuang выглядел так, будто витал где-то далеко, и Цзяо Цинюй поинтересовался, всё ли в порядке.
Ли Shuang тогда лишь покачал головой и мягко улыбнулся: «Ничего, просто вспомнил об одном друге. Его здесь нет».
Глядя на вспыхивающий экран его телефона, Цзяо Цинюй понял, что тот не лжёт.
Вот это — настоящий друг. Тот, о ком вспоминаешь, глядя на такую красоту.
А они... они не считаются.
— Мы с ним от силы знакомые, — повторил Цзяо Цинюй.
— Ну, знакомые — тоже неплохо, — подбодрил Чжао Ихэ. — Нельзя же за пару дней сколотить такую стальную дружбу, как у нас.
Утерев губы, Чжао Ихэ снова принялся живо пересказывать события фестиваля народных ремёсел. Чжао Тан периодически вставляла подколы про то, как братец демонстрировал свои «познания» в тайцзицюань, а Цзяо Цинюй молча слушал.
Вскоре принесли заказ, и разговор пошёл под треск шпажек и аромат специй.
Спустя полчаса Чжао Тан сдалась, объявив, что сыта по горло, так что за столом остались воевать только Цзяо Цинюй с Чжао Ихэ.
Чжао Ихэ до кучи заказал ещё две шпажки с кальмарами, словно не ел целую вечность.
И ведь надо же: относился к тому бесячему типу людей, которые не толстеют ни при каких обстоятельствах. Ночные перекусы, сладости — всё улетало как в сухую воду, а сам он оставался худейшим в их компании.
Даже Цзяо Цинюй после пары таких посиделок прибавил один килограмм, а Чжао Ихэ — хоть бы хны. Впрочем, в рост он тоже не рос.
Чжао Тан, не выдержав, сжала тощую руку брата:
— У дядюшки стряпня отменная! Я бы на твоём месте за пару дней килограмма на два поправилась. Ты-то что за феномен? Куда всё уходит?
Чжао Ихэ гордо задрал подбородок:
— Метаболизм отличный!
Цзяо Цинюй мельком глянул на него и ровным голосом заметил:
— Усиленное потребление пищи без набора веса указывает на нарушение работы желудочно-кишечного тракта и плохую усвояемость питательных веществ. Ничего хорошего в этом нет. У меня раньше было так же. Потом работа ЖКТ наладилась, и я набрал вес.
Вспомнив, каким Цзяо Цинюй был раньше, Чжао Ихэ интенсивно закивал:
— А ведь точно! В средней школе ты был тощий как щепка. Раз сейчас всё пришло в норму, дядя с тётей точно обрадуются, когда увидят.
В младших классах средней школы Цзяо Цинюй по комплекции действительно не отличался от Чжао Ихэ. Позже соседи начали буквально закармливать его: не выпускали из дома, пока он всё не доест. Так, тарелка за тарелкой, его и «откормили» до здоровой нормы.
Поэтому Цзяо Цинюй был бесконечно благодарен соседям и никогда не отказывал им, просили они о чём-то или нет.
Чжао Тан уцепилась за упоминание родителей и, чуть склонив голову, спросила:
— Они вернутся в этом году?
При мысли об этом у Цзяо Цинюя потеплело на душе, даже голос прозвучал повеселее:
— Отец сказал, маме намного лучше. Состояние стабилизировалось, в сентябре смогут приехать.
— Вот и отлично! — Чжао Тан радостно хлопнула в ладоши. — Я уже и забыла, как они выглядят. Как приедут, обязательно зови меня в гости.
Цзяо Цинюй кивнул, крутя в пальцах деревянную шпажку.
Лицо его оставалось бесстрастным, но брат с сестрой прекрасно знали: в душе он ликует.
У Цзяо Цинюя была привычка — когда у него было отличное настроение, он начинал вертеть в руках всё, что попадалось. Вот и сейчас шпажка в его пальцах крутилась с бешеной скоростью.
Сделав глоток сока, Чжао Ихэ подмигнул:
— Завязывай крутить, а то улетит кому-нибудь в глаз. А если серьёзно — ты отправил родителям сегодняшние фотографии?
— Отправил, — ответил Цзяо Цинюй. — Все снимки с площадок скинул.
— Да я не про них, — покрутил головой Чжао Ихэ. — Я про ту общую фотку, где мы вчетвером.
Цзяо Цинюй на миг замер, вспоминая.
Под конец шоу «огненных цветов» Чжао Ихэ внезапно затормошил всех предложением сфотографироваться на память.
У Ли Shuang руки длинные, так что он взял телефон Чжао Ихэ и сделал пару кадров.
На первом снимке, не считая Цзяо Цинюя с его неизменной «каменной миной», все искренне и широко улыбались, а за их спинами в этот самый момент рассыпался сноп ослепительных огненных искр.
На втором же кадре Чжао Ихэ, воспользовавшись тем, что Цзяо Цинюй зазевался, бесцеремонно растянул пальцами уголки его губ вверх, принудительно изобразив на его лице подобие улыбки.
После съёмки они вчетвером поехали домой на одном такси, и Ли Shuang молча оплатил всю поездку.
Выйдя из машины, Цзяо Цинюй спросил у Ли Shuang, сколько с него за проезд, на что тот одарил его совершенно странной, двусмысленной ухмылкой.
А в следующее мгновение просто захлопнул калитку перед самым его носом.
Вспомнив этот эпизод, Цзяо Цинюй достал телефон и набрал сообщение Ли Shuang:
[Цзяо Цинюй]: Сколько я должен за такси?
[Ли Shuang]: Миллион. Нет денег — не спрашивай.
[Цзяо Цинюй]: На миллион можно четыре машины купить.
[Ли Shuang]: Это метафора и гипербола. Уроки литературы в школе прогуливал?
[Цзяо Цинюй]: Говори прямо.
[Ли Shuang]: Это значит: забудь и не суй мне деньги.
[Цзяо Цинюй]: Понял.
Едва он отправил ответ, как сидевший напротив Чжао Ихэ тихим, виноватым голосом произнёс:
— На самом деле дядя тайно связывался со мной. Спрашивал, появились ли у тебя новые друзья и общаешься ли ты хоть с кем-то.
Цзяо Цинюй мгновенно вскинул голову и вперил в него тяжелый взгляд:
— И что ты ему наплел?
Чжао Ихэ смущённо закрутил пальцы, уткнувшись взглядом в стол:
— Ну... я сказал, что ты у нас теперь звезда школы и знаешься абсолютно со всеми.
Цзяо Цинюй:
—...?
Чжао Тан рядом едва не поперхнулась соком:
— Вот уж загнул так загнул! С его-то характером если за год с одним человеком разговорится — уже праздник. Да он с половиной своего класса ни разу парой слов не обменялся!
Заметив, как мрачнеет Цзяо Цинюй, Чжао Ихэ поспешно замахал руками:
— Да подожди ты! На фотке же есть Ли Shuang! Вот и скажешь дяде, что у тебя появился новый друг!
— Так вот почему ты весь вечер пытал его про Ли Shuang! — Чжао Тан наконец сообразила, к чему были все эти расспросы, а затем задумчиво добавила: — А почему дядя мне не написал?.. А, ну да, я же не лезу в ваши мальчишеские дела.
Цзяо Цинюй потер ноющие от усталости виски, испытывая глухую досаду:
— Если бы отец сам не спросил, я бы эту фотографию вообще не отправлял.
Он уже явственно представлял, как обрадуется отец, услышав сказки Чжао Ихэ.
И тот совершенно точно не утерпит и придет с расспросами.
Однако Цзяо Цинюй даже представить не мог, насколько отцу невтерпёж. Тот объявился с вопросами уже на следующий день.
Как раз была пятница — день смены Цзяо Цинюя в круглосуточном магазинчике.
Погода с утра не задалась: до полудня стояла душная, давящая жара, а после обеда небо резко заволокло свинцовыми тучами.
Гисметео обещал лишь незначительные осадки, однако едва пробило пять вечера, как над городом прокатился гулкий раскат грома и пошел мелкий дождь.
К семи часам стемнело, уличное освещение включилось раньше обычного, отбрасывая блеклые блики на промокший асфальт.
Именно в этот момент отец и прислал сообщение с вопросом, ходил ли он на фестиваль народных ремёсел с новыми друзьями.
Чего боялся, на то и напоролся.
Цзяо Цинюй с неохотой и внутренним сопротивлением помедлил какое-то время, но все же переслал ту совместную фотографию.
И даже отдельно обвёл Ли Shuang.
[Цзяо Цинюй]: Новый знакомый. Вот он.
[Отец]: Ого! Симпатичный какой парень. В жизни, небось, еще лучше выглядит, чем на фото?
[Цзяо Цинюй]: Нормально выглядит.
Звякнул дверной колокольчик, подзывая покупателя, и Цзяо Цинюй тут же отложил телефон, переключаясь на работу.
Когда клиент ушёл, он снова взглянул на экран.
Как и следовало ожидать, старого лиса так просто не провести — отец опять заподозрил неладное.
[Отец]: А это точно не друг Ихэ?
[Цзяо Цинюй]: Со мной он познакомился раньше.
«Формально я не вру, — подумал Цзяо Цинюй. — Он действительно первым заговорил со мной».
[Цзяо Цинюй]: У меня есть доказательства.
[Отец]: Ну-ка, покажи.
Приставив швабру к стене, Цзяо Цинюй глубоко вздохнул.
С чувством человека, идущего на эшафот, он открыл чат с Ли Shuang и переслал отцу их совместную фотографию.
[Цзяо Цинюй]: Наше фото. У Чжао Ихэ такого нет.
[Отец]: Вижу, что у тебя всё хорошо, и на душе спокойнее становится.
[Отец]: А со стороны здешних родных... тебя никто не обижает?
Цзяо Цинюй прекрасно понимал, кого именно отец имеет в виду.
Что касается маминой родни — этих пиявок и кровососов, — тут они с отцом выступали единым фронтом: оба душой и телом не переваривали эту свору.
Поразмыслив, Цзяо Цинюй отпечатал:
[Цзяо Цинюй]: Нет.
Хотя его и ударили, но он в ответ разнес им стену.
Око за око. Обидой это не назвать — скорее уж та сторона понесла куда большие убытки.
[Отец]: А дядя? Не цеплялся к тебе?
[Цзяо Цинюй]: Нет.
Ещё бы, тот всё ещё в больнице валяется, прицеплялка не выросла.
Отец, судя по всему, окончательно успокоился и ответил лишь спустя некоторое время:
[Отец]: Если деньги кончатся — сразу пиши, не вздумай экономить на себе.
[Отец]: Учись спокойно, главное — не позволяй им сбивать тебя с толку.
Окинув взглядом тихий торговый зал, Цзяо Цинюй набрал:
[Цзяо Цинюй]: Понял. Я занимаюсь. Приедете — проверите.
Он как раз размышлял о том, что когда родители вернутся в сентябре, нужно будет взять на работе пару дней отгула.
Но не успел он развить эту мысль, как за окном громыхнул оглушительный раскат грома.
В то же мгновение экран смартфона вспыхнул, уведомляя о новом сообщении.
Цзяо Цинюй опустил взгляд — и его пальцы замерли.
[Отец]: Юйюй, тут еще кое-что...
[Отец]: У мамы снова приступ... Похоже, в сентябре мы приехать не сможем.
«...»
Снова приступ.
Не смогут приехать.
Эти слова тяжелыми свинцовыми гирями обрушились на Цзяо Цинюя. Едва успевшее потеплеть настроение вмиг рухнуло на самое дно.
В висках отозвалась знакомая тупая боль — точно такая же, как в тот день, когда его хватали за волосы и со всей дури калечили о стену. Невралгические прострелы впивались прямо в кость.
Острый звон в ушах заглушил все внешние звуки. Даже оглушительный стук начинающегося ливня по пластиковому навесу магазинного крыльца казался далеким гулом.
В этот момент в магазин влетел мужчина лет тридцати пяти. Отряхивая на ходу воду с одежды, он рявкнул в сторону кассы:
— Эй! Зонты есть?!
Ответ продавца прозвучал ледяным тоном:
— У входа.
Мужчина схватил зонт и уже собрался высказать всё, что думает об обслуживании, но, подняв глаза, наткнулся на настолько черное, перекошенное от глухой ярости лицо юноши за стойкой, что приготовленные бранные слова застряли у него в горле.
Мужик даже сам взял сканер, пикнул штрихкод на чехле зонта и с предельной осторожностью приложил карту к терминалу.
Когда Цзяо Цинюй очнулся от своего оцепенения, покупатель, прижимая зонт к груди, уже бочком, на цыпочках пробирался к выходу.
Юноша только поднял руку, чтобы спросить, нужен ли пакет, как мужчина испуганно возопил:
— Спа-спасибо! Я всё оплатил! — И, точно увидав дьявола, выскочил за дверь, на ходу раскрывая зонт под проливным дождем.
Цзяо Цинюй проверил транзакцию — списание десяти юаней прошло успешно — и больше не стал забивать себе этим голову.
Он с силой потер раскалывающиеся глаза. Раздражение и глухая тоска захлестнули его с головой. Пальцы отбивали буквы на клавиатуре:
[Цзяо Цинюй]: С чего вдруг опять приступ?
[Отец]: Да с одной бабой со стройки зацепилась языками... Та стала хвастаться, что её дочка беременна, двойней...
[Цзяо Цинюй]:...
[Цзяо Цинюй]: Я понял.
Да откуда постоянно берется эта дрянь?!
Этим людям вообще делать нечего, кроме как языками чесать?!
Цзяо Цинюй сжал кулаки так, что побелели костяшки. Будь он сейчас дома, кулак бы уже впечатался в бетонированную стену.
Но здесь был магазин. Сломаешь — придётся платить.
Пришлось давить ярость в себе, отчего грудную клетку сжало мучительным спазмом.
Вскоре от отца пришло еще одно сообщение:
[Отец]: Гуляй почаще с друзьями. Когда я вижу, что ты радуешься жизни, у меня и на душе легче. В твоем возрасте только этим и надо заниматься. А остальное оставь нам.
[Цзяо Цинюй]: Угу.
Заблокировав экран, Цзяо Цинюй закинул голову и долго, неподвижно смотрел в потолок.
Лишь когда давящее чувство в груди немного отступило, он снова взялся за ручку и склонился над сборником задач.
Спустя час звякнуло СМС.
Снова тот полуграмотный родственничек — прислал очередную порцию желчи, щедро пересыпанную орфографическими ошибками:
«Ты в курсе што твоя мать опять в бальницу слегла? Это тебе кара небесная! Нечего было так с роднай кровью себя вести! Как ты к нам, так и тебе отльется. Бог всё видит, какая ты тварь, вот на матери твоей всё и вымещается!»
Цзяо Цинюй знал, что родственнички пристроили свои уши там, где работали родители, но не думал, что весть долетит до них настолько быстро.
Раз эти ублюдки в курсе, значит, и дед по матери уже осведомлен...
Блядь! Этим уродам хоть когда-нибудь надоест?!
Вся накопившаяся злость и ярость плотиной прорвались наружу, и Цзяо Цинюй набил жесткий ответ:
«Пошёл нахуй.
Я знаю, кто ты, так что можешь не менять номера, сука.
Тебя, долбоёба, используют как пушечное мясо, а ты и рад стараться. Посмотрю я, как твои кукловоды вступятся за тебя, когда я переломаю тебе кости. Дед может трижды ненавидеть меня как внука, но его феодальные мозги никогда не пойдут против родного семени. А вот ты — если накосячишь, думаешь, ты нужен ему, ублюдок незаконнорожденный? Хочешь проверить?»
Отправив сообщение, Цзяо Цинюй надеялся на облегчение, но тяжесть на душе никуда не делась.
Казалось, тело опутали невидимыми путами. Внутри всё горело от злости и беспросветной тоски — до того мучительной, что хотелось разнести телефон о пол.
Он и не заметил, как подошло время ночной смены и в магазин вошёл Брат У. Грозовой ливень на улице к тому моменту утих, оставив на асфальте глубокие лужи, в которых дробили свет уличные фонари.
Переодевшись в рабочую форму, сменщик глянул в окно и улыбнулся:
— Ого, повезло мне! Вышел из дома — а дождь и кончился.
— Да, Брат У, повезло вам, — рассеянно отозвался Цзяо Цинюй.
Брат У был мужчиной плотным, румяным и бессменно добродушным. На таких лицах, как говорят в народной физиогномике, написано благодушие, и характер у него действительно отличался редкостной добротой: он то и дело отпускал Цзяо Цинюя со смены пораньше, а еще подсказывал, на какие товары с истекающим сроком годности сегодня скидка, помогая парню сэкономить копейку.
Заметив, что парень сидит мрачнее тучи — куда более подавленный, чем обычно, — Брат У полушутя спросил:
— Ты чего такой хмурый? Задача не поддаётся?
Цзяо Цинюй качнул головой:
— Да так... проблемы кое-какие.
В представлениях старших коллег Цзяо Цинюй всегда выглядел гораздо взрослее и сдержаннее своих сверстников — эдакий сгусток хладнокровия и выдержки.
Но сейчас от этого спокойствия не осталось и следа.
Он походил на туго натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения.
— Слушай, прогулялся бы ты, а? — Брат У дружески похлопал его по плечу. — Всё равно покупателей сейчас почти нет.
Цзяо Цинюй с благодарностью поднялся из-за стойки:
— Спасибо, Брат У.
— Давай, парень, держи хвост пистолетом, — улыбнулся мужчина. — Нет таких преград, которые нельзя перешагнуть.
Цзяо Цинюй кивнул, быстро собрал свои вещи, накинул куртку и вышел на улицу.
Он сам не знал, куда направляется, просто брёл по улице без всякой цели.
Прохожие спешили по своим делам.
Кто-то торопился домой с пакетами свежих овощей, кто-то громко разговаривал по телефону; ночной ветер приносил запахи домашней стряпни и уютный шум жилых домов.
Лишь Цзяо Цинюй чувствовал себя здесь чужаком. Перешагивая через черные зеркала луж, он бесцельно плутал по кварталу.
Взглянув на луну, спрятавшуюся за грядой свинцовых туч, он своротил в глухой, безлюдный переулок.
Здешние закоулки были на одно лицо: с наступлением темноты их затапливал густой, непроницаемый мрак.
Ветер, протискиваясь сквозь узкие проходы между стенами, шуршал мусором и сухими листьями.
Многим такие места казались жуткими, но Цзяо Цинюй, напротив, ощущал здесь странный покой.
Узкий въезд в переулок будто отсекал его от остального мира невидимой чертой, даруя долгожданное одиночество.
Он не доставал телефон и сам не знал, сколько простоял вот так, прислонившись к шершавой стене, пока во рту не появился сильный сушняк и не захотелось закурить. Достав из кармана мятую пачку, он ловким толчком снизу выбил сигарету, зажал её в губах и щелкнул зажигалкой.
Яркий язычок пламени выхватил из тьмы половину его лица, утопавшего в тени.
Цзяо Цинюй медленно выпустил изо рта струйку дыма, которая подхватилась сквозняком и истаяла в темноте.
Он пытался выдохнуть накопившуюся тяжесть вместе с дымом, но с каждой затяжкой навязчивый звон в ушах становился лишь громче, пока в голове снова не зазвучал знакомый шепоток.
На этот раз голоса не призывали его сброситься вниз, нет — они твердили иное, куда более жестокое:
«Смирись. Все твои потуги бессмысленны. Как бы ты ни барахтался, всё неизбежно вернется к истокам. Всё напрасно».
— Какое, нахуй, «к истокам»... — тихо выплюнул Цзяо Цинюй, уставившись на дырявую картонную коробку у противоположной стены и стряхивая пепел.
Он не относился к тем, кого легко сломить, но в последнее время эти ядовитые, въедливые мысли с завидным постоянством разъедали его волю.
Если бы тогда, поддавшись импульсу, он действительно сделал шаг в бездну, то сейчас... неужели он должен сдаться?!
Нет. Ни за что.
Цзяо Цинюй сжал кулаки.
Дырка в картонной коробке, изначально величиной с ноготь, под его пристальным, невидящим взглядом вдруг начала разрастаться и изгибаться, поглощая скудный свет подворотни.
Черный провал раскинулся на всю стену, превращаясь в бескрайнюю, абсолютную тьму, дышащую первобытным ужасом и непреодолимым притяжением, готовым затянуть его внутрь вместе с душой.
И в то самое мгновение, когда эта бездна уже готова была сомкнуться над ним...
— Гав!
Звонкий собачий лай, словно брошенный в стоячую воду камень, в дребезги разбил этот морочный мрак.
Цзяо Цинюй вздрогнул и повернул голову к выходу из переулка.
В теплом, золотистом свете уличного фонаря вырисовывался силуэт человека с собакой на поводке.
От этого силуэта веяло таким спокойным, незыблемым присутствием, будто человек не просто пришёл сюда, а соткался из самой ночи.
Цзяо Цинюй не мог разглядеть лица, но по знакомым очертаниям сразу понял, кто перед ним.
Человек, который каждый раз появлялся в его жизни совершенно внезапно.
И этот раз не стал исключением.
Каким-то неведомым образом давившая на грудь тяжесть вдруг отступила, словно её бережно приподняли чужие руки.
Ему безумно захотелось улыбнуться.
Но он так и не улыбнулся и даже не сдвинулся с места.
Лишь продолжал молча прижиматься к холодной кирпичной стене, держа между пальцев тлеющую сигарету и глядя на нежданного гостя.
Пока над переулком не прозвенел голос Ли Shuang, полный ошеломления и неодобрения. Эта фраза, словно порыв душного летнего ветра, долетела прямо до него:
— Ты что, реально куришь?!
http://bllate.org/book/36141/4689654
Готово:
