В день праздника Лаба благовонную праздничную кашу начали варить еще с вечера. Это сладкое угощение, «лабачжоу», предназначалось не только для благородных наложниц во внутренних покоях — дворцовые слуги тоже получили по щедрой чаше, никто не остался обделенным.
В поместье хоу Аньдина Сун Цяньчжи так и не сомкнул глаз за всю ночь. Первую ее половину он провел у покоев старой госпожи — почти до третьей стражи простоял под окнами. Не услышав изнутри надсадного кашля, он не стал тревожить бабушку лишними докладами и лишь столкнулся в дверях с ее верной пожилой служанкой. Расспросив ее шепотом о самочувствии старушки и узнав, что той полегчало, он направился к отцовскому двору.
Однако отца дома не оказалось.
Сун Цяньчжи нахмурился и побрел к материнскому крылу. Постояв немного у дверей, он подозвал старшую служанку, ведавшую делами в покоях госпожи.
— Госпожа всё так же, — тихо ответила та. — Сегодня ей совсем... нездоровится. Духом слаба.
У Сун Цяньчжи помутилось в глазах, земля ушла из-под ног, и он едва не рухнул. Чжаньсин вовремя подхватила его под локоть.
— Молодой господин, вернитесь в свои покои, отдохните хоть немного, — взмолилась она.
Сун Цяньчжи упрямо покачал головой и отмахнулся:
— Нельзя мне сейчас спать. — Он цепко, до боли сжал ладонь служанки. — Завтра, когда придет лекарь, вели ему остаться в поместье. Пусть дождется меня, мне нужно расспросить его кое о чем.
Девушка испуганно замерла, не смея даже пикнуть от боли, и только поспешно закивала.
Чжаньсин мягко перехватила пальцы молодого хоу, успокаивающе погладив их:
— Молодой господин, вам действительно нужно прилечь. Вы же весь день на ногах, из сил выбились.
С улиц столицы донесся далекий, глухой рокот барабана — били третью стражу.
Сун Цяньчжи заставил себя собраться с мыслями.
— На кухне томится крепкий куриный бульон с женьшенем, — решительно вмешалась вторая служанка, Байюэ. — Что бы вы ни задумали делать, молодой господин, сначала выпейте чашу, а потом уж беритесь за дела.
Не дожидаясь ответа, она направилась на кухню.
На кухне поместья хоу Аньдина огонь не угасал круглые сутки. Повара сменяли друг друга, так что горячие похлебки, сладости и закуски всегда были под рукой. Любое блюдо здесь могли подать в мгновение ока, а то, что оставалось нетронутым, обычно раздавали челяди.
Отец Сун Цяньчжи когда-то служил заместителем министра работ. Он ведал речными плотинами и водными путями, из-за чего постоянно пропадал на юге по государственным делам. Но однажды, сопровождая свою матушку в уединенный храм для поднесения благовоний, он случайно повстречал там будущую мать Цяньчжи — вторую незамужнюю дочь благородного семейства Чжоу. Девушка влюбилась в статного чиновника с первого взгляда. Ее отец, великий ученый мудрец, как раз покинул пост главы Кабинета министров и полностью посвятил себя обучению наследника престола. А тогдашним наследником был сын императрицы Чжоу — родной старшей сестры матери Цяньчжи.
Лишь много позже, поступив на службу в Департамент архивов и получив доступ к тайным бумагам двора, Сун Цяньчжи узнал, что его мать в юности тоже готовили к отправке в императорский гарем. Но дед души не чаял в младшей дочери, да и покойная императрица-тетушка жила с государем в редком согласии, так что второй девице Чжоу милостиво дозволили самой выбрать супруга. А чтобы безвестный чиновник соответствовал столь блистательной партии, император пожаловал отцу Сун Цяньчжи титул хоу Аньдина с правом наследования из рода в род.
Дежурный повар, сладко дремавший у теплого очага, при виде нежданного гостя так и подскочил. Не смея даже утереть набежавшую слюну, он заискивающе забормотал:
— Мо-молодой господин...
Сун Цяньчжи поставил пустую чашу на стол и принялся заворачивать рукава.
— Где крупа, которую отобрали для лабачжоу старой госпоже и матушке?
— Всё готово, хозяин, как раз замачивается.
— Просуши ее, — приказал Цяньчжи.
Он опустил руки в чан с ледяной водой. Кожа мгновенно покраснела от холода. Тщательно вымыв ладони, он, следуя указаниям оробевшего повара, принялся отмеривать ингредиенты: злаки, красные бобы, сушеные зизифусы, арахис и колотые грецкие орехи. Затем велел растопить небольшую жаровню прямо во внутреннем дворике и уселся рядом, собираясь лично следить за огнем.
Байюэ и Чжаньсин сжались от жалости, но перечить не посмели. Характер у Сун Цяньчжи был крутой — если уж что-то вбил себе в голову, не отступится. В поместье никто особо не трепетал перед старым хоу, но вот молодого господина боялись все как один.
Переглянувшись, служанки без лишних слов принялись за дело. Байюэ вынесла из дома низкий столик, Чжаньсин притащила стопку летописей, которые молодой хоу читал в последние дни, а сверху бережно накинула на его плечи тяжелую волчью шубу.
Звезды на небе медленно бледнели, уступая место предутренним сумеркам. Сун Цяньчжи медленно цедил обжигающий чай из пиалы и мерно помешивал варево в глиняном горшочке. Вскоре закипела работа и на большой кухне: повара растопили огромные котлы для челяди, воздух наполнился густым, приторно-сладким паром.
Тонкие, изящные черты лица Сун Цяньчжи казались почти прозрачными в холодном предрассветном тумане.
Сняв кашу с огня, он бережно разлил ее по двум пиалам — для бабушки и для матушки. Оставшееся переложил в небольшой глиняный кувшинчик, укутал его теплым стеганым одеяльцем, чтобы не остыл по дороге, и спрятал в лаковый ларец для еды.
Часы давно миновали час Кролика, когда Сун Цяньчжи наконец поднялся на ноги. Изнуренный бессонной ночью, он направился в свои покои, чтобы переодеться и умыться перед выходом.
— Дайте талой воды, — хрипло попросил он.
— Вот она, молодой господин, — отозвалась Чжаньсин, выжимая влажное полотенце.
Она нежно обтерла его лицо, затем вновь опустила ткань в ледяную воду и на несколько мгновений прижала к его уставшим векам. Приглядевшись к его бледному лицу в утреннем полумраке, девушка со вздохом добавила:
— Постарайтесь в экипаже подремать. Глаза совсем красные, живого места нет.
Байюэ, до того бережно расправлявшая складки его парадного халата у самых сапог, поднялась и ласково подтолкнула его к выходу:
— Ничего, в дороге все пройдет. Ступайте, господин, пора.
Забрав ларец с еще горячей праздничной кашей, Сун Цяньчжи сел в карету и велел кучеру гнать во дворец.
Вдовствующая императрица Чжоу еще не приступала к утреннему туалету. Свободно распустив волосы по плечам, она сидела у окна, когда перед ней поставили принесенное Цяньчжи угощение. От пиалы поднялся легкий ароматный пар.
Кашу сверху украшала щепотка толченого арахиса — маленькая слабость государыни. Она обожала сладости, но еще больше ценила терпкий ореховый аромат.
— Цяньчжи, дитя мое, отчего так рано? — ласково спросила она. — Как там на улице, морозно?
Не дожидаясь ответа, она велела старой няньке принести еще одну чашу праздничного угощения из дворцовой кухни.
Теперь перед вдовствующей императрицей стояла каша, сваренная заботливыми руками племянника, а перед самим Сун Цяньчжи — курящаяся паром пиала из императорского очага.
— Вчера снегопада не было, к утру всё подтаяло, так что на улице вполне сносно, — ответил Сун Цяньчжи. — Простите, тетушка, что нарушил ваш утренний покой.
Государыня лишь отмахнулась.
Пожилая нянька увела служанок; даже евнух Цзян Мэн не смел оставаться в покое.
Государыня взяла ложечку, неспешно помешала кашу и сделала первый глоток. В ее глазах промелькнула искра удовольствия.
— Как здоровье твоей матушки? Стало ли ей лучше?
Сун Цяньчжи опустил взгляд и промолчал.
Императрица Чжоу всё поняла без слов. Она слегка нахмурилась и промокнула губы шелковым платком.
— Кулинарным талантом ты весь в мать пошел, да и лицом на нее куда больше похож, чем на отца, — тихо проговорила она, устремив задумчивый взор куда-то вдаль. — Цзян Мэн доложил мне, что государь позвал тебя разделить с ним полуденную трапезу. Ты ведь потому пришел спозаранку, верно? Побоялся, что тетушка заподозрит неладное. Сейчас для Поднебесной настали смутные времена, повсюду неурожай и голод, у императора на душе неспокойно... Будь на его месте мой собственный сын, всё сложилось бы иначе.
Она резко осеклась. Мягко, со щемящей нежностью посмотрев на племянника, вдовствующая императрица прижала платок к покрасневшим глазам и сокрушенно вздохнула:
— Хун-эр из всех братьев сильнее всего любил тебя. Будь он жив, никогда не сослал бы тебя в Департамент архивов под начало этого каторжника.
— Тетушка знает, кто такой этот господин Лу? — Сун Цяньчжи внимательно посмотрел на сидящую перед ним женщину.
— Знаю, — холодно усмехнулась государыня. — Когда с моим Хун-эром случилась беда, покойный император еще не решил, кому передать трон. Этот проходимец Лу Гуань тогда изрядно помог нынешнему государю своими каверзными советами. Но человек он гнилой, хитрый и злопамятный. Тогда я прямо заявила племяннику: если он желает заручиться поддержкой клана Чжоу, пусть ушлет своего прихвостня подальше в Цюйчжоу и больше никогда не пускает в столицу.
Сун Цяньчжи внутренне содрогнулся, но внешне остался абсолютно спокоен.
— В бумагах Башни Цилиня об этом нет ни строчки...
— Лу Гуань никогда не занимал официальных постов. Он терся возле государя как верный цепной пес, чьи услуги не принято афишировать. Какая уж тут Башня Цилиня? — В глазах вдовствующей императрицы проступила искренняя тревога. — После смерти твоего деда величие нашего рода померкло. Тяжело тебе теперь одному тянуть на себе всю семью.
Ее лицо смягчилось теплой, почти материнской заботой. Она ободряюще пожала его руку:
— Канцлер Ли — человек редкого ума и таланта. Почаще заглядывай к нему в гости, выказывай уважение. Было бы замечательно, если бы он согласился принять тебя в ученики.
Когда он покинул покои вдовствующей императрицы, солнце уже поднялось высоко над дворцовыми крышами — утренняя аудиенция подошла к концу.
— Евнух Цзян, подойдите, — негромко позвал Сун Цяньчжи стоявшего у входа слугу.
Он небрежным жестом вложил в его ладонь драгоценную нефритовую подвеску — у маленького хоу дешевских побрякушек отродясь не водилось.
Цзян Мэн так и просиял, хотя в глазах его промелькнула некоторая опасливость.
— Молодой господин хоу, я весь к вашим услугам, — прошептал евнух, торопливо пряча подарок в широкий рукав.
— Сразу после того, как я доставил лабачжоу вдовствующей императрице, я покинул дворец, — вполголоса проронил Сун Цяньчжи.
— Разумеется, господин! — согласился Цзян Мэн. — Ваша сыновняя почтительность к вдовствующей государыне способна растрогать даже небеса.
Не теряя времени, Сун Цяньчжи поспешил к выходу из Запретного города. Ему нужно было срочно добраться до Департамента архивов.
От дворцовых ворот до Департамента архивов было рукой подать — пешком не более получаса. Сун Цяньчжи, однако, предпочел доехать в экипаже. На месте его встретила приятная новость: Лу Гуаня в управлении не оказалось.
— Господин Лу отбыл в Министерство наказаний, чтобы осмотреть тело Лоу Цзянъюэ, — почтительно доложил один из младших писцов.
Измученный бессонной ночью Цяньчжи едва не пустился в пляс от облегчения. Он поспешил в задние пристройки, где располагалась его личная комнатка для отдыха, намереваясь хоть немного вздремнуть. Но едва его голова коснулась подушки, как снаружи раздался настойчивый стук.
Цяньчжи затаил дыхание, надеясь, что незваный гость уйдет. Однако наглец за дверью не унимался и колотил по дереву так, словно начался пожар. Скрипнув зубами от досады, Сун Цяньчжи крикнул:
— Кого там черти принесли?
— Го-господин инспектор, из дворца прибыли!
Обуваясь на ходу, Сун Цяньчжи мысленно призывал все кары небесные на головы императорских предков до восемнадцатого колена. Стоило ему связаться с этим проклятым Департаментом архивов, как его жизнь превратилась в сущий кошмар. Он трудился не покладая рук ради блага престола, напрочь забыв о подготовке к государственным экзаменам. Сверстники, с которыми он в детстве гонял собак по столичным переулкам, давно выбились в чиновники второго и третьего рангов, а он так и застрял на унылой должности младшего инспектора — заурядный четвертый ранг. И пусть в его руках были сосредоточены грязные секреты половины знатных семейств столицы, при встрече с более важными господами ему по-прежнему приходилось склоняться в глубоком поклоне.
Дома больные родственники, во дворце требуют раскрыть запутанный заговор, в начальники приставили упрямого мужлана, который зыркает на него волком... А теперь еще и эта напасть. Чего им опять от него нужно?
Выйдя во внутренний дворик, он замер. Под цветущей дикой сливой стоял человек в темно-синем боевом халате. На его рукавах скалился искусно вышитый хищный зверь, тяжелый серебряный пояс шириной в ладонь стягивал талию, а у бедра висел длинный вороненый клинок. Черная шапочка из тонкого шелка была плотно завязана под самым подбородком.
Сун Цяньчжи похолодел. Это было облачение гвардейца Цилиня — личного тайного отряда императора. В обычные дни эти безжалостные ищейки никогда не покидали стен Запретного города.
Незнакомец уловил шаги за спиной, но даже не обернулся. Он продолжал завороженно разглядывать нежные бутоны на ветках.
— А в Департаменте архивов сливы цветут куда пышнее, чем во дворцовых садах, — весело заметил он. — Какое благоухание!
Сун Цяньчжи промолчал, ожидая продолжения.
Мужчина наконец повернулся. В косых лучах зимнего солнца его лицо показалось удивительно красивым, однако, приглядевшись, Цяньчжи невольно вздохнул от жалости. От самого внешнего уголка глаза через всю щеку тянулся багровый уродливый шрам длиной в пол-ладони. Такую благородную внешность — и так безжалостно изуродовать.
— С кем имею честь говорить? — осторожно спросил инспектор.
Незнакомец приветливо улыбнулся:
— Мое имя — Чжоу Сянь. У меня к господину Суну высочайшее повеление.
С этими словами гвардеец извлек из широкого рукава свиток канонического желтого шелка. Указ гласил: Чжоу Сянь назначается новым секретарем в Департамент архивов. Сам по себе этот мелкий пост ничего не значил — все понимали, что личный пес государя рано или поздно вернется под руку хозяина. Куда важнее было другое: император повелевал новоиспеченному чиновнику принять полноправное участие в допросах и следствии. Это означало, что Чжоу Сянь, формально подчиненный Сун Цяньчжи, наделялся равными с ним полномочиями в деле Лоу Цзянъюэ и Линь Шутун.
Выслушав указ и поднявшись с колен, Сун Цяньчжи нахмурился еще сильнее.
Чжоу Сянь неловко почесал переносицу, словно извиняясь за причиненные неудобства. Судя по всему, он вообще не привык смотреть собеседнику прямо в глаза — взгляд его постоянно блуждал по сторонам.
— А где сейчас господин начальник архива? — поинтересовался он.
К Сун Цяньчжи вновь подкатила непреодолимая дремота, и он не сдержал зевка.
— С самого утра уехал в Министерство наказаний, осматривает покойника. Я вот только собрался вздремнуть, как пожаловали вы. Скажите, у государя были еще какие-то устные повеления?
Чжоу Сянь беспечно махнул рукой:
— Никаких. Насколько я понял волю Его Величества, вам с господином Лу надлежит докопаться до самой сути. Любая мелочь, любая деталь должна быть записана и передана наверх.
Сун Цяньчжи молча взвешивал каждое его слово, не сводя глаз с незваного помощника. Тот держался на удивление расслабленно, словно пришел на обычную прогулку. Сделав пару шагов по мощеной дорожке, Чжоу Сянь обернулся:
— Не обращайте на меня внимания, господин инспектор, я просто осмотрюсь. — Он замялся. — Кстати, где сейчас бумаги по этому делу? Здесь или в Министерстве наказаний?
— В главном зале, — торопливо ответил один из писцов, дежуривших неподалеку.
Вернувшись в комнату, Сун Цяньчжи так и не смог сомкнуть глаз. Он несколько раз перевернулся с боку на бок, комкая одеяло, но головная боль стала невыносимой, а мысли вихрем кружились в голове.
Ладно бы один Лу Гуань, приставленный надзирать за каждым его шагом. Теперь еще и гвардеец Цилиня!
Эти люди были личными цепными псами императора. Каждый из них владел боевыми искусствами в совершенстве и мог в одиночку противостоять сотне врагов. Они подчинялись лично государю и никому больше. Во всей империи их насчитывалось не более десятка, но одного упоминания этого грозного ордена хватало, чтобы навести ужас на всю столичную знать.
Сун Цяньчжи с раннего детства обучался ратному делу и отнюдь не был слабаком, однако вступать в открытую схватку с таким противником не решился бы ни за что. Гвардейцы Цилиня презирали смерть, а перед тем, кто готов расстаться с жизнью без тени сомнения, отступает даже сам владыка преисподней Яньло.
В сущности, именно эта горстка ищеек когда-то стояла у истоков Департамента архивов, выполняя самую грязную, тайную работу. Когда ведомство вывели из тени, гвардия Цилиня осталась преданным тайным оком и когтями государя. Те самые подробнейшие досье на столичных чиновников, что хранились за семью замками в Башне Цилиня, собирали и записывали именно они. Сун Цяньчжи знал в лицо лишь предводителя этого зловещего ордена, но о существовании некоего Чжоу Сяня до сего дня даже не догадывался.
Разгадать замысел государя никак не получалось, а время неумолимо близилось к обеду — пора было собираться во дворец. Но Лу Гуань словно сквозь землю провалился.
Сун Цяньчжи метался по комнате из угла в угол. В конце концов он кликнул слугу и велел немедленно скакать в Министерство наказаний. Но едва парень коснулся стремени, инспектор передумал.
— Стой! Назад! — приказал он, выбегая на крыльцо.
Сун Цяньчжи сам вскочил в седло и, ожесточенно нахлестывая коня, понесся по столичным улицам в сторону судебного ведомства.
Лу Гуань только-только переступил порог Министерства наказаний, когда заприметил у коновязи запыхавшегося, покрытого потом Сун Цяньчжи. Тот как раз пытался перекинуть поводья какому-то мелкому служащему.
Поколебавшись мгновение, Лу Гуань окликнул его:
— Господин Сун!
Цяньчжи вскинул голову, выхватил поводья обратно и, махнув слуге рукой, стремительно зашагал навстречу коллеге.
— Идемте быстрее, господин Лу!
Лу Гуань лишь недоуменно приподнял брови.
— Нам сегодня назначено явиться к императору на обед, вы что, напрочь об этом забыли? — От усталости и разламывающей череп боли Сун Цяньчжи едва сдерживал ярость. — Живо в седло, некогда лясы точить!
Лу Гуань хмыкнул, мгновенно оценив ситуацию, шагнул ближе и, неожиданно перехватив Цяньчжи за талию, легко забросил его в седло.
Младший инспектор опешил от такой бесцеремонности. Не успел он даже рта открыть, как Лу Гуань ловко взлетел следом, усевшись позади него. Крепкие руки мужчины обхватили его с двух сторон, перехватывая поводья, и резко дернули их на себя.
Конь с места сорвался в галоп, выбивая дробь подковами по каменной мостовой у ворот управы. Сун Цяньчжи сидел в седле ни жив ни мертв, чувствуя спиной горячую грудь попутчика. Близость была столь тесной и нелепой, что он в конце концов не выдержал и сердито крикнул назад:
— Почему от вас так разит?!
— Что? — переспросил Лу Гуань сквозь свист ветра.
— Я говорю, воняет от вас невыносимо!
— А, это... Так я только что из покойницкой. Тело-то уже изрядно подгнило.
Сун Цяньчжи мгновенно позеленел. Бессонная ночь в сочетании с набитым с утра сладкой кашей желудком и дикой тряской привели к неизбежному: он резко отвернулся и его шумно вырвало прямо на ходу, забрызгав подол собственного дорогого халата.
Лу Гуань за его спиной покатился со смеху. Склонившись к самому уху инспектора, он проорал:
— Ну вот, господин Сун, теперь мы квиты! Воняем абсолютно одинаково!
У Сун Цяньчжи екнуло в груди. Ему нестерпимо захотелось обернуться и заглянуть попутчику в лицо — сегодня поведение Лу Гуаня разительно отличалось от его вчерашней холодности.
Однако конь уже замер перед заставой у главной дворцовой улицы. Лу Гуань первым соскочил на землю и, даже не взглянув на напарника, зашагал к воротам.
Сун Цяньчжи с мрачным видом передал поводья караульным стражникам, после чего нагнал ушедшего вперед чиновника. Внутренний двор они пересекали плечом к плечу. Сопровождающий их молодой евнух то и дело смешно морщил нос и косился на странных гостей, но задать очевидный вопрос так и не решился.
У самого входа в зал Чэнъюань дорогу им преградил вынырнувший из галереи евнух Сунь Сю. Стоило ему приблизиться к прибывшим инспекторам, как лицо его исказилось от брезгливости.
— Господа... что это от вас так...
Понимая, что время не ждет, Сун Цяньчжи не стал тратить драгоценные минуты на объяснения.
— Быстрее найди нам чистую одежду, — коротко бросил он Сунь Сю.
Когда их завели в боковую комнату, Лу Гуань недовольно проворчал:
— Подумаешь, обед. Мы делом заняты, скрывать нам нечего. К чему этот маскарад с переодеванием?
Сун Цяньчжи проигнорировал его ворчание. Он уже распустил поясной узел и сбросил испачканный верхний халат, оставшись в одних тонких белоснежных исподних одеждах.
陆观转身便看见雪亮的光穿过宋虔之身上薄薄一层衣裤，腰是腰，臀是臀。他脸色不自在地背过身去，站到房间里面，开始脱身上的黑袍。
Лу Гуань обернулся и застыл. Зимнее солнце, бившее сквозь решетчатое окно, просвечивало невесомый шелк насквозь, очерчивая стройный силуэт юноши — узкую талию и изящный изгиб бедер. Почувствовав внезапную неловкость, Лу Гуань поспешно отвернулся к стене и принялся стягивать собственный пропотевший черный кафтан.
http://bllate.org/book/36105/4556005
Готово:
