Обитель Чжанцзин
В просторном зале Чэнъюань были распахнуты окна. Ледяной ветер, несущий с собой мелкую снежную крупу, врывался внутрь, гулял сквозняком под высокими сводами и тревожил складки свисавших до самого пола тонких газовых портьер.
Евнух Сунь Сю вошел во главе небольшой процессии. Двое сопровождавших его слуг, бережно прижимая к груди высокие, до самого подбородка, стопки чиновничьих докладов, семенили следом, боясь упустить из виду своего начальника.
— Господин мой, Ваше Величество, ну зачем же опять окна настежь? — запричитал Сунь Сю. — На дворе метель, неровен час простудитесь.
Он замахал рукавами, веля засуетившимся служанкам поскорее притворить тяжелые рамы.
Под полом зала Чэнъюань исправно работало отопление, так что внутри было тепло. За массивным столом из красного сандала сидел юноша. В свои двадцать три года император Фу Миншао, унаследовавший трон еще шестнадцатилетним отроком, выглядел на редкость изможденным и хрупким. Сжавшись в глубоком кресле, он безучастно, не мигая, провожал глазами колыхание полупрозрачных занавесей.
Слуги бесшумно сложили бумаги на край стола и вместе с остальной челядью удалились. В кабинете остался лишь Сунь Сю. Встав у локтя повелителя, он принялся расторопно растирать тушь на камне, плеснув туда несколько капель чистой воды, при этом скромно потупляя взор.
Фу Миншао небрежно раскрыл верхний свиток.
— В Департаменте архивов уже допрашивают Ван Цзаого? — спросил он слегка охрипшим голосом.
— Еще на рассвете господин директор вместе с младшим инспектором отправились за колодником, так что сейчас допрос наверняка в самом разгаре, — отозвался евнух, усердно вращая пестик в чернильнице.
— Вчера я так и не принял Сун Цяньчжи. Он как-то обмолвился об этом?
Сунь Сю понимающе улыбнулся:
— Молодой хоу только вернулся из провинции и сразу же бросился исполнять монаршее поручение. Бедняга весь день прождал в саду Инчунь. По правде говоря, он лишь сокрушался, что никак не найдет нового директора — мол, шляется черт знает где и на службу не является.
Фу Миншао прислушался, искоса поглядев на угодливую мину слуги. В груди шевельнулось привычное раздражение, но лицо государя осталось бесстрастным:
— И что, на меня он совсем не в обиде?
Сунь Сю на мгновение задумался, подкатив глаза.
— Ни единым словом, Ваше Величество. Уж кто-кто, а вы характер молодого хоу знаете лучше всех. — Евнух опустил голову, старательно избегая прямого взгляда императора. — Правда, вчера Евнух Цзян от имени вдовствующей императрицы приглашал его на ужин во дворец Цзинин, но молодой хоу вежливо отказался.
Фу Миншао ядовито усмехнулся:
— Еще бы. В поместье хоу Аньдина столы ломятся от дичи да заморских деликатесов. С чего бы ему давиться нашими дворцовыми помоями?
Раздался глухой стук — перепуганный Сунь Сю рухнул на колени, моля о пощаде за дерзкие речи хозяина.
Императору до смерти надоели эти вечные излияния покорности. Не став поднимать слугу, он вновь уставился на колыхание портьер. Тонкая ткань взлетала под порывыми ветра, закручивалась и плавно опускалась, напоминая гибкий силуэт танцующей девы.
Он лениво щелкнул пальцем по крошечному деревянному ножику, висевшему на подставке для кистей на красном шнурке. Склонив голову набок, Фу Миншао предался воспоминаниям о Цюйчжоу. Тот край испокон веков славился талантливыми мужами и прекрасными женщинами. Нынешняя императрица тоже была родом оттуда. Ее отец занимал скромный пост префекта Цюйчжоу, так что супругу государя по праву считали самой безродной и бедной императрицей за всю историю династии Великая Чу.
В прошлом месяце лекари наконец обрадовали его вестью о беременности супруги. Семь долгих лет он молил небо о наследнике, но теперь, когда желание исполнилось, не ощутил никакой радости. Наверное, когда слишком долго живешь в разочаровании, внезапное чудо кажется обманом. В тот миг, когда слуги принесли радостную весть, Фу Миншао почему-то вспомнил своего старшего соученика по академии. В памяти всплыл душный летний день, когда от оглушительного стрекота цикад раскалывалась голова. Они купались в реке, и названый брат, шутя, окатил его брызгами с ног до головы. Оба они тогда вымокли, выглядели нелепо, но были так отчаянно, беззаботно счастливы.
Фу Миншао нахмурился и слегка постучал себя ладонью по лбу, прогоняя наваждение. Вся эта былая вольница осталась далеко в прошлом. Он перевел взгляд на коленопреклоненного слугу:
— Сунь Сю.
Сунь Сю склонился еще ниже, его лоб покрылся испариной.
— Я напишу особое предписание для Департамента архивов, — заговорил император, — а ты немедленно отвезешь его господину директору. Сегодня седьмой день двенадцатого месяца. Объяви, что завтра, на праздник Лаба, я желаю видеть директора и его помощника во дворце. Пусть разделят со мной трапезу и отведают праздничной каши.
Сунь Сю робко вскинул глаза на государя и тут же вновь опустил голову, не решаясь вымолвить ни слова.
— Говори, раз есть что сказать, — повысил голос Фу Миншао и тут же надсадно закашлялся.
Евнух качнулся вперед, всем своим видом выражая величайшую тревогу, но подняться без приказа не смел. Наконец государь нетерпеливо махнул рукой. Сунь Сю тут же вскочил, поднес ему чашу с теплой водой и, улучив момент, зашептал на ухо:
— Ваше Величество... Вдовствующая императрица тоже изволила пригласить младшего инспектора откушать праздничной каши.
Император на мгновение замер с чашей у губ.
— И Цзян Мэн уже отправился с вестью?
— Еще спозаранку уехал, повелитель.
Фу Миншао лишь презрительно фыркнул и прикрыл глаза. Сунь Сю испуганно переводил взгляд с пола на хозяина, покусывая губы в тревожном ожидании.
Спустя минуту государь открыл глаза:
— Что ж, передай им и мою волю. Вдовствующая императрица ждет его к обеду или к ужину?
— К полудню, государь, — ответил слуга.
— Вот и славно. Передай им, что я тоже жду их обоих к полуденной трапезе.
Сунь Сю не сумел скрыть изумления, но, к счастью, император на него даже не смотрел. Тонкая шелковая рубаха на спине евнуха взмокла от пота и приятно липла к телу.
— Слушаюсь, — едва слышно прошелестел он.
***
В полумраке допросной палаты Департамента архивов был слышен лишь скрип кисти — писец за соседним столом торопливо заносил на бумагу показания Ван Цзаого. Напротив колодника сидели Лу Гуань и Сун Цяньчжи. Сам бывший чиновник был намертво прикован к тяжелому деревянному креслу. Грудь его сдавливала черная колодка, а ноги стягивали цепи с пудовым железным ядром. Да что там побег — несчастный книжник не мог даже пошевелиться.
— По заключению коронера, смерть Лоу Цзянъюэ наступила около третьей стражи, — монотонно проговорил Лу Гуань. — Согласно записям караула у ворот, накануне в начале часа Обезьяны вы покинули дворец вместе с покойным и вернулись лишь в часе Петуха. Где вы были все это время?
Не дожидаясь ответа, Лу Гуань повернулся к дежурному стражнику:
— Снимите с господина Вана колодки.
Стражник вопросительно глянул на Сун Цяньчжи и, не заметив возражений с его стороны, поспешно склонился над замками.
— У Лоу Цзянъюэ в столице было несколько близких приятельниц, — потирая затекшие запястья, тяжело вздохнул Ван Цзаого. — За время службы во дворце он скопил немало ценных подарков от государя и решил проведать одну из девиц. Я же просто увязался за компанию, чтобы развеяться. Господа, меня оговорили! В Министерстве наказаний утверждают, будто я из зависти лишил его жизни... Но посудите сами, разве это мыслимо? Я — ученый, выдержавший столичные экзамены двух ступеней, мой покровитель — сам канцлер Ли! А покойный был всего лишь бродячим стихотворцем. Он не помышлял о чинах, а я не собирался бросать службу. Не сведи нас мой наставник, мы бы и вовсе никогда не встретились.
— Господин Ван, — сухо оборвал его Лу Гуань, — отвечайте строго на поставленные вопросы.
Ван Цзаого побледнел.
— Не горячитесь вы так, почтеннейший, — с мягкой улыбкой вмешался Сун Цяньчжи. — Наш Департамент — это не суровое ведомство наказаний. Нам не нужно сдавать отчеты к праздникам, так что мы докопаемся до истины без спешки. Если на вас нет греха, просто говорите правду. Господин Лу сумеет отделить зерна от плевел.
В этот момент кто-то осторожно тронул Сун Цяньчжи за плечо. Обернувшись, он увидел у дверей двоих слуг в синих одеждах. Взгляд младшего инспектора скользнул к их поясам — позолоченные жетоны выдавали личных посланников императора.
— Господин директор, я ненадолго отлучусь, продолжайте без меня, — негромко бросил Сун Цяньчжи.
Поднимаясь с места, он услышал, как Лу Гуань задал следующий вопрос:
— Как звали ту женщину и где она живет?
— Имени я не ведаю, а вот усадьбу помню...
— Говорите. Писец, записывай слово в слово.
У самых дверей Сун Цяньчжи обернулся. Лу Гуань хранил на лице каменное выражение, но из-за своего могучего телосложения казался в этом тесном кабинете огромным неуклюжим медведем, которого заставили заниматься скучным делом. На губах инспектора невольно промелькнула улыбка.
— Молодой хоу, у меня для вас спешное поручение от Его Величества, — заговорщицки прошептал один из прибывших.
— Что же за весть такая срочная, раз сам досточтимый Сунь пожаловал? — в тон ему отозвался Сун Цяньчжи. — На днях мне как раз привезли превосходный свежий чай из загородного поместья, непременно велю отправить пару шкатулок к вам в усадьбу.
— Эх, только вы, молодой господин, и помните о старых слугах, — растроганно вздохнул Сунь Сю и, увлекая его в укромный уголок двора, подальше от чужих ушей, заговорил тише.
— Что-то стряслось? — Сун Цяньчжи нахмурился. Он редко видел ушлого евнуха таким озабоченным, и в груди шевельнулось дурное предчувствие.
— Завтра ведь праздник Лаба. Государь желает, чтобы вы вместе с господином директором разделили с ним трапезу.
— Хорошо, завтра к вечеру мы прибудем, — кивнул Сун Цяньчжи.
Сунь Сю страдальчески скривился.
Сун Цяньчжи осекся, мгновенно уловив суть:
— Постой... Неужто Его Величество ждет нас к обеду?
— В том-то и беда, — со вздохом подтвердил евнух. — Ваш покорный слуга знает, что вдовствующая императрица тоже велела вам явиться к полудню. Ума не приложу, как теперь докладывать государю.
Да и что мог поделать несчастный слуга? За долгие годы жизни в столице Сун Цяньчжи раздал немало золота дворцовой челяди и прекрасно понимал: то, что Сунь Сю решился предупредить его, — страшное нарушение тайны, за которое можно лишиться головы. Намерения государя были очевидны: он требовал, чтобы молодой хоу наконец сделал выбор между ним и своей тетушкой, вдовствующей императрицей Чжоу. Младший инспектор знал, что рано или поздно этот день настанет, но никак не ожидал, что удар будет нанесен столь стремительно.
— Спасибо тебе, Евнух Сунь, — негромко произнес он, слегка сжав плечо евнуха. — Ступай и доложи Его Величеству: мы непременно прибудем.
Проводив посланника взглядом, Сун Цяньчжи постоял посреди заснеженного двора, подставляя лицо ледяному ветру, а затем решительно шагнул обратно в душную допросную палату.
— Стало быть, в тот день вы с Лоу Цзянъюэ отправились в императорский сад Пипа, чтобы встретиться с тамошней танцовщицей по имени Цинь Минсюэ? И она состояла с покойным в любовной связи? — допытывался Лу Гуань.
— Насчет любовной связи утверждать не берусь, — поспешно оправдался Ван Цзаого, — но они определенно были очень близки.
«Цинь Минсюэ», — мысленно повторил Сун Цяньчжи, ощутив, как внутри все сжалось. Он покосился на Лу Гуаня — тот сидел с совершенно бесстрастным лицом, явно не понимая всей сложности ситуации.
Инспектор склонился к самому уху своего начальника и едва слышно шепнул:
— Сад Пипа — это придворная труппа, которая живет за пределами дворца. Именно там сейчас укрывается Линь Шутун.
Лу Гуань хищно прищурился. Он стремительно перелистнул лежащие перед ним бумаги и ткнул пальцем в нужную строчку.
— На сегодня допрос окончен, — объявил он громовым голосом. — Дайте господину Вану ознакомиться с записями и пусть подпишет показания.
Собрав свитки, директор первым поднялся из-за стола и направился к выходу. Сун Цяньчжи последовал за ним. Ван Цзаого явно хотел что-то добавить, но дверь за чиновниками уже захлопнулась.
Они шли по длинному переходу Департамента. Сун Цяньчжи вполголоса пересказал товарищу разговор с евнухом и упомянул о высочайшем приглашении на завтрашний праздничный обед.
В глубине темных глаз Лу Гуаня на миг вспыхнул странный огонек, но он лишь молча кивнул в ответ.
— Пред ликом Его Величества о самом деле поначалу помалкивай, — негромко наставлял Сун Цяньчжи. — Раз государь зовет нас к столу в канун праздников — это знак высочайшей милости к нашему ведомству. Ты только заступил на службу, и этот обед — аванс его доверия. Тебе, брат Лу, кровь из носу нужно раскрыть это дело, причем сделать это изящно.
Младший инспектор намеренно не договаривал главного. Департамент архивов испокон веков служил тайным клинком в руках императора. Если Лу Гуань проявит себя достойным сыщиком, он закрепится на посту его начальника. Но если этот северный упрямец окажется глух к тонкостям придворных интриг и не сумеет угадать волю государя, он утянет за собой на дно весь Департамент. Уж лучше тогда сразу сложить голову, чем медленно гнить в немилости.
Лу Гуань резко остановился как вкопанный.
— Господин директор? — удивленно приподнял бровь Сун Цяньчжи.
— Как думаешь, — не оборачиваясь, спросил Лу Гуань, — этот Ван Цзаого и впрямь убийца?
Сун Цяньчжи прищурился. Прямота этого человека порой обескураживала. Немного подумав, он ответил:
— Ван Цзаого — типичный изнеженный книжник, мешка тяжелее свитка в руках не держал. Чтобы расправиться с поэтом, ему нужно было либо застать того спящим мертвецким сном, либо сначала связать. Но если бы Лоу Цзянъюэ связали сонного, убийце пришлось бы бить наверняка прямо на ложе. Тогда покойный не сумел бы доползти до комода, и его кровь не осталась бы на дереве.
В глазах Лу Гуаня промелькнуло удивление, тут же сменившееся привычной сосредоточенностью. Он согласно кивнул:
— Значит, сегодня ночью мы наведаемся в веселый дом, где Лоу Цзянъюэ обретался до своего переезда во дворец.
С этими словами он стремительно зашагал прочь.
— В веселый дом? — так и просиял Сун Цяньчжи, поспешая следом. — Прямо в бордель?
— Можешь остаться, если брезгуешь, — сухо бросил великан.
— Ну уж нет! И в какой именно приют любви мы держим путь? — в голосе молодого хоу зазвучал неподдельный азарт.
Лу Гуань искоса взглянул на него:
— Слыхал я, ты в этих делах большой знаток.
— А?
— Я спрашиваю, неужто ты исходил все подобные заведения в столице?
Сун Цяньчжи самодовольно усмехнулся:
— Грешен, бывал. Но уж точно ориентируюсь в них получше вашего, господин директор.
Остаток дня пролетел в трудах. Младший инспектор помогал новоиспеченному начальнику разбирать архивы. Материалы Министерства наказаний он знал едва ли не наизусть, но Лу Гуань раздобыл личные записи Лоу Цзянъюэ, а подоспевший писец разложил перед ними свежие показания свидетелей. Согласно бумагам, чаще всего поэт проводил время в обители Чжанцзин — неприметном борделе на восточной окраине столицы, довольно далеко от императорского дворца.
По словам Ван Цзаого, накануне гибели Лоу Цзянъюэ выпросил разрешение покинуть дворец лишь для того, чтобы навестить свою старую знакомую из придворной труппы и передать ей немного денег. Похоже, поэт спускал все высочайшие щедроты на эту танцовщицу, Цинь Минсюэ. Из допроса также выяснилось, что стихи Лоу Цзянъюэ ценились среди столичной знати на вес золота — вельможи наперебой заказывали у него тексты для своих домашних певичек. Собственного угла у бродячего поэта в столице никогда не было, и последний год он практически безвыездно обитал в той самой обители Чжанцзин, которая, к слову, пользовалась дурной славой дешевого притона для простолюдинов.
— Вот тут ты меня срезал, друг Лу. В таких трущобах мне бывать еще не доводилось, — пробормотал Сун Цяньчжи, нерешительно топчась у входа в обитель Чжанцзин.
Одетый в роскошный шелковый халат глубокого лазурного цвета, с волосами, аккуратно собранными под расшитый нефритом венец, он выглядел здесь чужаком и явно побаивался переступать порог.
На галереях второго этажа вовсю шло веселье: хмельные гуляки обжимали девиц, бесстыдно шепча им что-то на ухо. Обитательницы притона в полупрозрачных нарядах лениво перевешивались через перила. Одной рукой они придерживали на плечах алые шелковые накидки, едва скрывавшие наготу, а другой призывно махали прохожим, обнажая точеные белоснежные руки. От столь откровенного зрелища у молодого хоу даже глаза округлились.
Обычно Сун Цяньчжи посещал совсем иные заведения — там гостей сначала провожали в отдельные покои, подавали изысканные яства, и лишь затем хозяйка чинно представляла девиц. До самого уединения все держались благопристойно и чинно. То, что Лоу Цзянъюэ обитал в подобной дыре, свидетельствовало о двух вещах: во-первых, поэт был кругл как сокол, а во-вторых, его связь с канцлером Ли скрывала какую-то грязную тайну. Именно это им и предстояло выяснить.
Размышляя на ходу, Сун Цяньчжи обернулся:
— Ну, идем, друг Лу...
Договорить он не успел, наткнувшись взглядом на своего спутника. Тот являл собой зрелище поистине жалкое.
Лу Гуань безнадежно отстал и замер у порога, не решаясь сделать ни шагу вперед.
Сун Цяньчжи пришлось вернуться.
— Послушай, ты же сам настаивал на этой поездке! — изумился он. — И что теперь? Струсил перед девками?
Вдруг страшная догадка осенила младшего инспектора. Он прыснул:
— Брат Лу... Неужто ты ни разу в жизни не бывал в веселых домах?
Лу Гуань лишь угрюмо поджал губы и отвел взгляд.
Сун Цяньчжи опешил. В Великой Чу юноши обзаводились семьями уже в тринадцать лет. А этому исполину пошел двадцать четвертый год, он не только не был женат, но, похоже, даже не знал вкуса женских ласк! Настоящее ископаемое.
— Идем же, пора тебе приобщиться к мирским радостям! — Сун Цяньчжи снова устремился к дверям, но великан упрямо не двигался с места. Инспектор в досаде схватил его за широкий рукав и потащил за собой: — Да не робей ты! Я плачу, чего испугался?
Стоило им войти, как на них коршунами налетели здешние блудницы. Они ластились и щебетали так рьяно, что даже искушенный Сун Цяньчжи едва успевал отбиваться. А Лу Гуань, превосходивший его ростом чуть ли не на голову, смешно жался к плечу инспектора, пытаясь укрыться за его спиной от цепких девичьих рук. Сун Цяньчжи едва сдерживал хохот.
Осадив наседавших девиц, Сун Цяньчжи обратился к подошедшей хозяйке — дородной женщине лет сорока пяти:
— Матушка, покойного Лоу Цзянъюэ помнишь?
Сводница хитро прищурилась, выдерживая паузу.
— Он ведь нынче при дворе ошивается, — небрежно соврал Сун Цяньчжи, поигрывая веером. — Мой батюшка рассудил, что когда этот шелкопряд вернется из дворца в чинах, за его стихи придется платить втрое дороже. Вот и послал меня проведать его любезную, поднести подарочек, дабы девица шепнула ему на ушко словечко о нашей преданности.
Лицо сводницы мгновенно расплылось в приторной улыбке, став похожим на перезревшую хризантему.
— Ох, милостивый господин, у нашего почтенного Лоу здесь столько зазноб, что по пальцам не перечесть! Которую изволите кликнуть?
— Зови всех, — щедро махнул рукой инспектор.
Он небрежно выудил из рукава ассигнацию в пятьдесят лянов и выложил поверх серебряный слиток еще в десять.
— Согрей две бутыли доброго вина. Мой молчаливый друг — страстный ценитель музыки, так что позови пару искусных лютнисток. К вину подай четыре мясных блюда пожирнее, свежих фруктов и две чаши супа из зеленой яшмы. Пока все. — Он повернулся к спутнику: — Брат Лу, желаешь чего-нибудь еще?
Лу Гуань, застигнутый врасплох обращением, лишь молча вытаращил на него глаза.
Сун Цяньчжи сделал хозяйке снисходительный жест, веля поторапливаться. Та кликнула дюжего вышибалу, чтобы проводил дорогих гостей наверх. Обитель Чжанцзин гудела как растревоженный улей. Сун Цяньчжи, привычный к суете подобных мест, уверенно поднимался по скрипучей лестнице.
На лестничной площадке Лу Гуань вновь замялся. Глянув вниз, он увидел толпу хмельных гостей: мужчины и женщины валялись прямо на лавках вповалку, а у самого подножия какой-то пьянчуга бесстыдно запустил пятерню в глубокий вырез платья своей спутницы. Гигант густо покраснел до самых кончиков ушей, поспешно отвернулся и, неловко почесывая затылок, юркнул вслед за Сун Цяньчжи в отдельный кабинет.
Вышибала указал им на циновки и отправился на кухню. Сун Цяньчжи привычными, отточенными движениями перевернул стоявшие донцами кверху чарки. Водрузив закопченный глиняный чайник на пылающую жаровню, он дождался, пока закипит вода, ополоснул посуду и слил остатки кипятка в черную полоскательницу.
Спрятав руки в широкие рукава, младший инспектор с интересом уставился на Лу Гуаня. Лицо сурового северянина горело пунцовым пламенем. Сун Цяньчжи едва сдерживал улыбку.
— Брат Лу, неужто ты и впрямь впервые в борделе?
Лу Гуань угрюмо уставился на него. От природы наделенный горячей кровью, он даже в лютые морозы не носил теплых вещей, но сегодня, поддавшись уговорам, напялил плотный шерстяной халат. В тесном, жарко натопленном кабинете его лоб мгновенно покрылся крупными каплями пота, ручьями стекавшими по щекам.
Сун Цяньчжи продолжал разглядывать его со смесью снисходительного любопытства и лукавства.
В груди Лу Гуаня шевельнулся гнев.
— Видно, господин Сун здесь частый гость? — холодно процедил он.
— В восточные кварталы заглядываю редко, — беззаботно отмахнулся инспектор, выбивая пальцами легкую дробь по крышке стола. — Обычно мы с друзьями отдыхаем в заведениях у сада Пипа, слушаем новые напевы. — Он лукаво прищурился: — А как с этим дела в Цюйчжоу? Неужто на юге нет приличных увеселительных домов?
При упоминании Цюйчжоу лицо Лу Гуаня мгновенно потемнело. Он явно не желал ворошить прошлое.
Однако Сун Цяньчжи, будто позабыв о всяком такте, настойчиво гнул свое:
— Слышал я, тебя некогда разжаловали и сослали. Позволь полюбопытствовать, за какой такой проступок?
Крики пьяной толпы внизу и сладострастные стоны за тонкой перегородкой внезапно стихли, отдалившись, точно сквозь толщу воды.
Лу Гуань молча, тяжелым взглядом буравил Сун Цяньчжи.
Тот не принимал его вызова, по-прежнему лениво созерцая стоявшую на столе вазу с веточкой цветущей сливы.
И лишь в этой внезапно возникшей тишине Лу Гуань впервые почувствовал тонкий, едва уловимый, горьковато-холодный аромат зимней сливы.
http://bllate.org/book/36105/4542773
Готово:
