Глава 2. Лоу Цзянъюэ (Часть 2)
Две служанки вошли в комнату бесшумно, точно тени. Одна несла медный таз для умывания, другая — поднос с дымящимся чаем. Расставив пиалы на столе, разносчица на мгновение задержала взгляд на Лу Гуане, одарив его кокетливой, многообещающей улыбкой.
Лу Гуань даже бровью не повёл. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку, словно погружённый в глубокие, безрадостные думы.
Служанка тихо хмыкнула, ничуть не обиженная его холодностью, и грациозно скользнула во внутренние покои. Вторая девушка с медным тазом последовала за ней.
Только тогда Лу Гуань поднял глаза, провожая их взглядом. Покои разделял тонкий шёлковый полог; когда его приподняли, расшитые на сквозной ткани мириады бабочек словно ожили, затрепетав в причудливом танце.
— Молодой хоу изволил явиться так поздно, — зазвучал из-за ширмы нежный девичий голос. — Вы успели отужинать?
С того места, где сидел Лу Гуань, сквозь полупрозрачный шёлк угадывался силуэт Сун Цяньчжи. Тот стоял у деревянной подставки, скинув верхнее платье — в одних лишь тонких, почти прозрачных исподних штанах. Тонкая талия, изящный изгиб бёдер... В отличие от Лу Гуаня, чьё тело закалили многолетние походы и тренировки на плацу, молодой хоу был сложен изнеженно: кожа его казалась матово-белой и безупречно гладкой, точно полированный нефрит. Девушка бережно обтирала его плечи влажным хлопковым полотенцем. Когда ткань скользнула ниже, по шее, Сун Цяньчжи приподнял подбородок и слегка повернул голову в сторону гостя.
Лу Гуань поспешно отвёл взгляд.
— Как сегодня матушка? Получше ей? — спросил Сун Цяньчжи. Он едва заметно усмехнулся. Он прекрасно понимал, что этот угрюмый Лу Гуань, корчащий из себя сурового воина, на самом деле украдкой разглядывал его покои. Молодой хоу прикрыл глаза, слушая ответ служанки.
— Гораздо лучше, господин.
Вторая служанка недовольно фыркнула, выжимая другое полотенце, и принялась обтирать ему лицо.
— Пользуясь болезнью старой госпожи, всякие проходимцы так и вьются вокруг поместья! Думают, молодой хоу вот-вот возьмёт и впустит их в дом. Если вы и дальше будете смотреть на это сквозь пальцы, они вам скоро на шею сядут!
Сун Цяньчжи равнодушно опустил руки в таз с водой, а затем позволил вытереть их насухо.
— Зачем мне вмешиваться? Не моё это дело. Чжаньсин, язык у тебя больно длинный. Хочешь, отошлю тебя к матушке в услужение?
Девушка вспыхнула, с плеском опустила полотенце в воду и, насупившись, повесила его на край таза.
— Вечно молодой господин надо мной подшучивает! Отошлёте — так и быть. Сами же потом локти кусать станете.
Сун Цяньчжи рассмеялся. Наклонившись к Чжаньсин, он шумно втянул носом воздух и весело прищурился:
— Османтус? Почему не душишься пудрой, что я подарил тебе на днях?
— Как она посмеет! — вмешалась вторая служанка, Байюэ. — Вторая молодая госпожа так выпрашивала её у старшего молодого господина! Теперь ходит и хвастается перед всеми, что сам первый молодой господин купил ей в «Тяньсянцзюй» самую модную пудру в столице. Узнай она, что служанки пользуются тем же ароматом, от злости бы лопнула!
— Какой ещё «первый молодой господин»! — лицо Чжаньсин мгновенно побелело. Она испуганно покосилась в сторону внешних покоев и тут же прикусила язык.
Сун Цяньчжи лишь снисходительно улыбнулся. Накинув платье, он торопливо завязал пояс, подошёл к тяжёлому сундуку в углу и, отперев замок, достал две толстые папки с материалами дел. Стопка документов толщиной едва ли не в фут легла на стол. Велев служанкам принести с кухни горячего бульона и лёгких закусок, он зажёг ещё один светильник.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим шорохом страниц, которые переворачивал Лу Гуань. Сун Цяньчжи, уже изучивший дела до последнего иероглифа, сидел рядом и не спеша разглядывал нового главу Департамента архивов — человека, ради которого император прислал срочный указ.
Прежде у Сун Цяньчжи о Лу Гуане сложилось лишь одно впечатление: высокий и статный. По меркам Великой Чу он не был низкорослым, но Лу Гуань превосходил его на целую голову. Смуглый, широкоплечий, он буквально дышал силой — в каждом движении его крепких рук и ног чувствовалась мощь опытного бойца. Но больше всего молодого хоу поразил глубокий багровый шрам на щеке господина Лу. Свежая корка покрывала неровный след, будто с лица живьём вырвали кусок плоти.
За четыре года во главе Департамента архивов Сун Цяньчжи навидался всякого — допрошенных им преступников он уже и упомнить не мог. И этот след на лице гостя показался ему слишком знакомым. В империи Великая Чу было лишь две категории людей, которым клеймили лица: первые — участники придворных распрей, чья вина не тянула на плаху, и их ссылали на окраины; вторые — уличённые в прелюбодеянии. Вне зависимости от пола и сословия, на щеке таких несчастных выжигали позорный иероглиф «блуд».
Если память не изменяла Сун Цяньчжи, за последние тридцать лет в судах Чу не рассматривалось дел о заговорах, где бы применялось подобное наказание. А человеку перед ним явно не было и тридцати — на вид от силы лет двадцать пять.
Не прошло и четверти часа, как Лу Гуань закрыл первый том. Нахмурившись, он поднял взгляд на Сун Цяньчжи:
— Это другое дело?
Сун Цяньчжи закинул ногу на ногу и приподнял брови:
— Читайте дальше, сами увидите.
Во второй папке значилось имя Линь Шутун. Танцовщица. Её нашли отравленной в собственных покоях. После недолгого расследования Министерство наказаний взяло под стражу её соседку — такую же плясунью.
— Господин Ван Цзаого из Министерства наказаний посчитал, что мотивом стала зависть, — пояснил Сун Цяньчжи, отпивая остывающий чай. — Линь Шутун выбрали для выступления перед императором на Праздник фонарей. Её соседка тоже была недурна собой, но её оставили лишь в свите. Вот та и подсыпала яд в целебный отвар, который Линь Шутун пила каждый вечер.
Лу Гуань покачал головой, явно не разделяя выводов следствия:
— Они жили в одной комнате и делили один хлеб. Случись что с Линь Шутун, подозрение пало бы на неё в первую очередь. Глупо. — Он стремительно переворачивал листы, мгновенно ухватывая суть. — Здесь упоминается ещё один задержанный?
— Верно. Опрашивая окружение покойной, люди из Министерства наказаний вышли на некоего Ли Туна. В день убийства он в спешке пытался покинуть столицу, прихватив с собой узлы с вещами и пятьсот лянов серебра. Его перехватили у ворот. Как выяснилось, в отсутствие Линь Шутун этот негодяй крутил амуры с той самой завистливой соседкой. Судьи решили, что дело в любовном треугольнике, и закрыли дело, обвинив обоих в сговоре.
— Если Министерство наказаний вынесло приговор, зачем нам лезть в это болото? — Лу Гуань пристально посмотрел на собеседника.
Сун Цяньчжи тонко улыбнулся:
— Оба дела официально закрыты. По делу об убийстве Лоу Цзянъюэ за решётку бросили учёного мужа из академии Ханлинь, Ван Цзаого. По делу танцовщицы — девицу и её хахаля Ли Туна. Господин секретарь, вы ведь удостоились аудиенции у Его Величества перед тем, как явиться сюда?
Взгляд Лу Гуаня на мгновение сделался колючим.
— Удостоился.
— Надо полагать, воля государя была изложена вам со всей ясностью?
Лу Гуань, казалось, колебался. Он замолчал, задумчиво постукивая пальцами по столу. Сун Цяньчжи невольно засмотрелся на его руки — широкие ладони, привыкшие к рукояти меча, длинные сильные пальцы и загрубевшая кожа на сгибах.
— Император не вдавался в подробности, — медленно произнес Лу Гуань после долгой паузы. — Он лишь велел мне докопаться до истины в деле о гибели Лоу Цзянъюэ.
Он осёкся, словно взвешивая каждое слово.
Сун Цяньчжи примирительно поднял ладонь:
— Если у вас есть тайны, господин Лу, я не неволю. Можете не делиться.
Лу Гуань ещё раз внимательно оглядел молодого хоу, словно пытаясь понять, что за человек перед ним.
— Лоу Цзянъюэ был простым стихотворцем из народа, — заговорил Лу Гуань, решив сменить тему. — Слава о его таланте гремела повсюду, хотя сам он не вылезал из весёлых кварталов. Жены не имел, больше половины года проводил в борделях. Но его слог ценили столь высоко, что даже благородные мужи закрывали глаза на его слабости. Сейчас в столице многие чиновники держат при себе продажных девок...
— Лоу Цзянъюэ был безродным бедняком, — мягко перебил его Сун Цяньчжи. — У него не водилось ни чинов, ни золота, чтобы содержать наложниц.
— Но за его стихи платили чистым золотом.
Сун Цяньчжи лишь неопределённо махнул рукой. Разговор зашёл в тупик. Оба замолчали, глядя на дрожащее пламя свечи.
Заметив, что Сун Цяньчжи разглядывает его с каким-то странным выражением лица, Лу Гуань спросил раздражённо:
— Что ты так смотришь?
— Прости за нескромность, брат Лу, но сколько тебе лет?
Лу Гуань нахмурился, явно неохотно выдавливая из себя ответ:
— Двадцать пять. Пошёл двадцать шестой.
Сун Цяньчжи мысленно прикинул: в столице об этом человеке никто слыхом не слыхивал. Евнух Цзян обмолвился, что этот парень знался с императором ещё в бытность того в Цюйчжоу. Раз его вернули не по протекции канцлера Ли Еюаня, значит, император самолично призвал его и усадил в кресло главы Департамента архивов.
Для простого люда Департамент архивов был всего лишь пыльным хранилищем древних свитков. Но те, кто крутился у трона, знали: в столице можно перейти дорогу кому угодно, только не людям из Департамента архивов. Стоило нынешнему государю взойти на престол, как головы чиновников покатились десятками и сотнями. И то, кому жить, а кому сложить голову на плахе, решалось именно там, среди бесконечных стеллажей секретного хранилища.
До сегодняшнего дня доступ в это святилище имели только император и сам Сун Цяньчжи. Теперь появился третий.
— Ты ведь прибыл из Цюйчжоу? — вкрадчиво поинтересовался Сун Цяньчжи.
Лу Гуань сухо угукнул, вновь углубившись в бумаги.
— От Цюйчжоу до столицы на добром скакуне скакать двое суток без передышки. Ты старше меня на пару лет, так что позволь называть тебя братом Лу. Мне вот что любопытно: откуда ты так хорошо осведомлён о столичных делах? — Сун Цяньчжи прищурился и мягко улыбнулся: — Неужто Его Величество просветил тебя во время вечерней беседы?
Лу Гуань с грохотом захлопнул папку. Закинув ногу на соседний табурет и скрестив руки на груди, он ледяным взглядом уставился на молодого хоу.
— У меня свои источники, — отрезал он низким, хриплым голосом. — Если молодому хоу не по душе, что мной заменили прежнего начальника, можешь идти прямо к императору и жаловаться ему. Нечего кривляться передо мной.
Сун Цяньчжи на мгновение лишился дара речи.
— Да при чём тут «не по душе»...
— У меня своё прошлое и свои методы работы. Нам предстоит служить вместе, так что давай проясним всё раз и навсегда.
Сун Цяньчжи нацепил самую обезоруживающую улыбку:
— Изволь, брат Лу. Я внимательно слушаю.
— Сам видишь это клеймо на моей щеке, — Лу Гуань ткнул пальцем в багровый шрам. — Я государственный преступник. Ожидал осенней казни в сырой префектурной тюрьме Цюйчжоу. Но мой бывший сокурсник не забыл старую дружбу: вытащил меня из ямы и назначил главой Департамента. Так что не надо шпионить за мной и строить козни. Можешь вообще умыть руки — эти дела я распутаю сам. Император дал мне эту должность, но официальную печать я получу только тогда, когда закрою оба дела. Не раньше.
В глазах Лу Гуаня промелькнула тёмная, застарелая ярость — след долгих лет лишений и обид, к которым Сун Цяньчжи не привык. Тот говорил о собственной несостоявшейся казни так буднично, словно речь шла о чужой судьбе.
У Сун Цяньчжи с самого выхода из дворца слегка шумело в голове от подступающего жара, но тут его мысли мгновенно прояснились.
Вот оно что. Эти два дела — спасительная соломинка для Лу Гуаня. Оправдательный приговор и единственная возможность выжить. Не докопается до сути — вернётся на плаху.
— Что же до новостей из столицы... Повторюсь, у меня свои каналы. И помни, молодой хоу: тот, кто знает слишком много лишнего, долго не живёт.
С этими словами Лу Гуань поднялся из-за стола.
Сун Цяньчжи тоже невольно вскочил:
— Брат Лу, постой! К чему спешить? Давай спокойно обсудим.
Лу Гуань бросил брезгливый взгляд на стопку бумаг, а затем смерил Сун Цяньчжи холодным взором:
— Я всё, что нужно, прочитал. Завтра в час Дракона жду тебя в Департаменте. Мне нужно побеседовать с этим Ван Цзаого.
Он развернулся и вышел в ночь, кликнув слугу у дверей, чтобы тот вывел его со двора.
Ледяной ветер мгновенно поглотил фигуру Лу Гуаня, взметая в воздух колючую снежную пыль.
Сун Цяньчжи стоял под зонтом, который поспешно раскрыл над ним слуга. Весёлая улыбка вмиг сошла с его лица. Холодным, расчётливым взглядом он долго смотрел вслед уходящему гостю.
Вернувшись в тепло покоев, он застал накрытый стол — слуги принесли поздний ужин. Поскольку Лу Гуань ушёл, Сун Цяньчжи усадил обеих служанок рядом с собой. Из принесённого из дворца судка он съел лишь пару хрустящих рулетов с куриным бульоном да выпил большую пиалу обжигающего имбирного отвара. Время давно перевалило за полночь.
Спал молодой хоу беспокойно. Всю ночь ему чудился багровый, похожий на сочащуюся кровью рану, позорный шрам на щеке его нового начальника.
***
Внутренняя тюрьма Департамента архивов
— Господин Ван, время обедать.
В полумраке тесной одиночной камеры глухо звякнула деревянная заслонка у самого пола. Окошко открылось, и внутрь одна за другой скользнули миски с нехитрой тюремной снедью.
Где-то наверху со скрипом распахнулись ставни, пропуская в подземелье тусклый, серый зимний свет.
Ван Цзаого сидел на соломенной подстилке, выпрямив спину, словно каменное изваяние. Он даже не пошевелился. Спустя четверть часа заслонка в двери снова приподнялась.
— Господин Ван, дело ваше ещё расследуется. Если вы так и будете морить себя голодом, нам от начальства попадёт, — сокрушённо вздохнул невидимый стражник и убрал нетронутую еду назад.
Вдруг в коридоре раздался властный голос:
— Отворяй.
В угасших глазах Ван Цзаого на мгновение вспыхнул робкий огонёк надежды.
Тяжёлая дубовая дверь со скрипом отворилась, впустив в камеру резкий поток дневного света. Ван Цзаого зажмурился от непривычной яркости. Чьи-то грубые руки бесцеремонно вздёрнули его на ноги. Цепи на запястьях и лодыжках оглушительно зазвенели; между ног арестанта на ржавой цепи болталось тяжёлое чугунное ядро весом не меньше десяти цзиней. Переждав приступ головокружения, Ван Цзаого наконец открыл глаза.
Огонёк надежды в его груди мгновенно погас.
— Господин Ван, доводилось ли нам встречаться прежде? — раздался вкрадчивый голос.
Сун Цяньчжи сегодня укутал шею пышным воротником из волчьего меха. Лицо его было бледным, со странным лихорадочным румянцем на щеках. Проснувшись поутру, молодой хоу обнаружил, что горло его немилосердно дерёт, а нос заложен — верный признак простуды, подхваченной из-за вчерашней прогулки с этим каторжником Лу Гуанем. Сун Цяньчжи мысленно поклялся припомнить это новому начальнику при первой же возможности.
Арестант промолчал.
Сун Цяньчжи терпеливо ждал снаружи, пока тюремщики возились с замками, проверяя надёжность кандалов. Наконец двое дюжих стражников выволокли Ван Цзаого за порог. Один из них, кряхтя, поднял чугунное ядро, чтобы облегчить пленнику путь через высокий порог, но едва они оказались во дворе, тюремщики расступились, предоставив Ван Цзаого идти самому.
Это были казематы внутренней тюрьмы Департамента архивов. Когда вчера Ван Цзаого перевели сюда из Министерства наказаний, он мысленно приготовился к худшему, полагая, что живым отсюда уже не выйдет. Известие о новом допросе заставило его сердце забиться чаще, но при виде вечно улыбающегося молодого хоу последняя надежда рассыпалась прахом.
— Слышал я, господин Ван, вы уже два раза отказались от трапезы. Откуда у вас силы-то возьмутся ноги переставлять? Эй вы, бездельники, поддержите его под руки, — Сун Цяньчжи спрятал ладони в муфту из чернёного лисьего меха и неторопливо пошёл рядом с пленником по направлению к восточному крылу. — Поглядите-ка, в саду Департамента слива зацвела. Вдохните этот аромат, господин Ван. Какая свежесть, не находите?
Ван Цзаого с тоской закрыл глаза, но тут же распахнул их, упорно отводя взор от нежных бутонов у самой тропы.
— Господин Сун, ваш чин намного выше моего. К чему эти издевательства?
— Ну что вы, господин Ван. Его Величество лично повелел пересмотреть ваше дело. Разве это не знак величайшего государева доверия?
Ван Цзаого резко повернул к нему изнурённое лицо, он посмотрел лихорадочно, и его веки задрожали от подступающих слёз.
— Государь... лично повелел?
Сун Цяньчжи лишь загадочно улыбнулся, уходя от прямого ответа. Он остановился у раскидистого куста дикой сливы, усыпанного жёлтыми цветами, и стряхнул носком сапога налипший снег.
— Ну и снегопад нынче. Вчера вроде утих на часок, а сегодня опять повалил. Хоть бы к кануну Нового года улеглось... Свежий снег заметает всё без остатка, не оставляя следов. Как полагаете, господин Ван?
Ван Цзаого вздрогнул. Каменная дорожка от темницы до судебной палаты — каких-то три десятка шагов — показалась ему бесконечным трактом, уходящим в никуда.
http://bllate.org/book/36105/4533931
Готово:
