Я уперся руками в колени, переводя дыхание, и слегка ослабил на шее шарф.
— Ничего, в конце концов… я за последние два года во время пеших походов исходил немало гор.
— Всё равно поаккуратнее, — Янь Чувэнь взглянул на храм, и в его голосе прозвучало лёгкое ностальгическое умиление. — И надо же, сколько лет прошло с тех пор, как мы окончили университет. Бо Инь, ты же знаешь, сейчас речник у Цзэнлу — Мочуань.
Я замер, продолжая опираться руками о колени, и посмотрел на него, молча ожидая, пока он договорит.
— Мочуань — его мирское имя, теперь нам нельзя звать его так. Нужно называть его «пинцзя», как и все остальные, запомни это, — строго напутствовал Янь Чувэнь.
Калавинка — по преданию, чудесная птица Будды из Чистых Земель, чей голос сладкозвучен и не имеет равных. В народе Цзэнлу эта чудесная птица превратилась в вестницу, на которую возложили обязанности «речника»: ей надлежало всю жизнь служить божествам и передавать соплеменникам молитвы Горному Владыке.
Я тронул уголки губ, выпрямился и ответил:
— Запомнил.
Мы вошли вместе и сразу увидели мужчину и женщину, стоявших под ступеньками главного зала. Похоже, они были молодой парой: на них были надеты тёмно-красные халаты, почти такие же, как у тех двух девушек чуть раньше, а на руках они бережно держали младенца в пелёнках.
Мать подняла ребёнка вверх, осторожно передавая его человеку на ступенях, и мой взгляд невольно последовал за ними.
По обеим сторонам белоснежного халата покачивались на ветру широкие ленты, вышитые у плеч разноцветными каплевидными узорами девяти цветов; они цеплялись за свисающие сзади уголки войлочного балдахина, заставляя бубенчики издавать мелодичный и звонкий перелив. Возможно, дело было в ткани, но мне показалось, что этот звон звучит куда приятнее, чем колокольчики тех двух девушек из Цзэнлу.
Белый халат был безупречно чист, и под лучами солнца от него рябило в глазах. Человек протянул руки, столь же безупречные, как и его одежды, и принял младенца. Лицо, скрытое за войлочным балдахином, было опущено вниз; он тихо побормотал что-то над ребёнком, а затем медленно наклонился и поцеловал младенца в лоб.
— Это они новорождённому благословение дают, — Янь Чувэнь попытался шагнуть вперёд, но я крепко схватил его за руку, и мы остались стоять вдали, молча дожидаясь.
Вскоре человек в белом вернул ребёнка матери. Заметив боковым зрение нас двоих, застывших в стороне, он повернул голову и посмотрел в нашу сторону.
За столько лет из-за работы мне довелось побывать на множестве модных показов и светских приёмов, и я повидал немало красивых людей, среди которых хватало самых желанных красавцев из мира шоу-бизнеса, но ни один из них не мог сравниться с тем потрясением, что вызвало лицо перед моими глазами.
Любой, кто увидел бы лицо под войлочным балдахином, непременно поразился бы его красоте.
Эта внегендерная красота отчасти проистекала из его черт лица, а отчасти — из исходившей от него неуловимой «божественности».
Холодная, мертвенно-бледная кожа в сочетании с невероятно яркими чертами лица по идее должна была выглядеть демонически притягательно, но его истовое, исполненное строгой дисциплины и воздержания внутреннее состояние преображало это в неприкасаемую святость. Словно… пион, распустившийся на снежной вершине. Никто, кроме богов, не смеет коснуться его, никто, кроме мудрецов, не дерзнет приблизиться.
При виде Янь Чувэня выражение лица «снежного пиона» ничуть не изменилось, но стоило его взгляду переключиться на меня, как он на мгновение замер и едва заметно нахмурился.
Годы летят стрелой, время утекает водой. Прошло семь лет, я успел объездить заграницу и вернуться, изменился весь мир, и неизменной оставалась, судя по всему, лишь ненависть этого Сына Божьего Цзэнлу ко мне.
— Привет! Давно не виделись, — я помахал рукой и непринуждённо поприветствовал его.
Он не ответил, равнодушно отвел взгляд, обменялся парой улыбчивых слов с соплеменниками, и лишь когда супруги ушли, спустился по ступенькам и направился к нам с Янь Чувэнем.
— Давно не виделись.
Мочуань снял войлочный балдахин и, опушив ресницы, слегка кивнул мне. Лишь на мгновение слабое выражение на его лице сменилось безупречной маской: уголки его губ даже тронула вежливая улыбка, словно он искренне радовался нашей долгожданной встрече.
— Бо Инь только сегодня приехал, я показываю ему здешние места, так что ты занимайся своими делами, не обращай на нас внимания, — сказал Янь Чувэнь.
Янь Чувэнь и Мочуань учились в университете в одной группе, даже жили в одной комнате, и их отношения всегда были отличными. Позже Янь Чувэнь решил бросить работу и поступить в докторантуру, последовал за профессором Гэ сюда, прожил здесь несколько лет, и его связи с этим Сыном Божьим Цзэнлу стали ещё теснее.
Честно говоря, если бы я не был уверен, что Янь Чувэнь целиком и полностью поглощен наукой и далек от всякой романтики, а Мочуань уж точно не мог бы увлечься мужчиной, я бы заподозрил, что эти двое сошлись за моей спиной.
— Разве так можно? — Мочуань даже не задумываясь отверг предложение Янь Чувэня и мягко произмолвил: — Издалека пришел гость — значит, гость. И Бо Инь гость, и ты гость. Заставлять гостя помогать хозяевам принимать других гостей было бы слишком неучтиво. — Он обернулся и окликнул кого-то внутри зала, и оттуда тут же быстрым шагом вышел мальчик из Цзэнлу.
Мочуань поманил его к себе:
— Скоро Праздник Зимнего Изобилия, в Пэнге съехалось много соплеменников, я немного занят. К счастью, есть Ли Ян, он вырос здесь и знает этот храм лучше всех, не считая меня.
Мальчик обладал типичной внешностью народа Цзэнлу: высокий нос, глубоко посаженные глаза, смуглая кожа. Ему было около шести-семи лет, а на щеках ещё держалась детская пухлость.
После вступления в должность новый речник Цзэнлу начинает отбирать среди всех детей племени не старше трёх лет себе приёмного сына или, скорее, ученика. Имена всех детей пишут на бирках, бросают их в серебряный кувшин, и речник лично проводит обряд, доверяя воле Горного Владыки выбор следующего речника, отвечающего его требованиям.
Хотя раньше мы не встречались, я догадывался, что этот ребёнок — приемный сын Мочуаня.
Мальчик с любопытством оглядел меня, перевел взгляд на Янь Чувэня и послушно поздоровался:
— Здравствуйте, учитель Янь.
Его путунхуа был гораздо более ломаным, чем у Мочуаня, но вполне понятным.
Мочуань склонил голову и пояснил мальчику:
— Это друг учителя Яня, он только сегодня приехал в Пэнге и хочет осмотреть храм. Я не могу освободиться, так что побудь их проводником.
Услышав слова Мочуаня, я чуть было не рассмеялся в голос — в голове тут же всплыла та самая фраза из классического фильма: он даже отрёкся назвать меня «другом».
Мы вместе ели, посещали лекции, жили в одной палатке, и в конце концов он даже другом меня назвать отказался.
http://bllate.org/book/36009/4462131
Готово:
