Пэй Чжэньянь был пьян вглухую, но на обращение «племяшка» отреагировал мгновенно. Он дёрнулся было взвиться и покрыть обидчика матом, но от резкого движения остатки трезвости окончательно вышибло, а к горлу подкатил тошнотворный ком.
Лу Цзинь изменился в лице. Патологический брезгливец, он на автопилоте вознамерился оттолкнуть пьяного и отскочить, но в последнюю долю секунды взял себя в руки — лишь едва ощутимо подобрал ноги.
Чжэньяня уже дважды вывернуло у мусорных баков внизу, так что желудок был пуст. Теперь его лишь мучили сухие спазмы: пищевод жгло огнём, виски разрывала тупая боль, а голова шла кругом. Ему было не до чувствительности кожи, но он всё же уловил, как к спине прикоснулась чужая ладонь, осторожно поглаживая и помогая перевести дыхание.
Ощущение казалось нереальным, будто под анестезией — тупым, смазанным, оставлявшим лишь фантомный, едва уловимый зуд.
Опять.
С тех пор как Лу Цзинь перебрался в «Цзяннань Хуатин», Чжэньянь со счёта сбился, сколько раз попадался на эту удочку. Подобная игра в «тепло-холодно» ранила куда сильнее, чем беспросветное равнодушие: ты никогда не знал, что прилетит в следующий миг — зажатый в кулаке сахарок или удар под дых.
Он стал дёрганым, мнительным, жалким. От прежнего гордого Пэй Чжэньяня не осталось и следа. Он понимал, что увязает в чём-то неправильном, но вырваться не мог — страдал, однако продолжал жадно ловить крохи сомнительного тепла.
И только услышав от Лу Цзиня решительное «мы больше не друзья», он опомнился и заставил себя выбраться из этой трясины.
Но тот вознамерился провернуть старый трюк.
Обида и ярость, разогретые алкоголем, взлетели до небес и с грохотом рванули в голове. Превозмогая судорогу в гортани, Чжэньянь изо всех сил отмахнулся от чужой руки.
— Пошёл вон! — сквозь зубы выплюнул он.
Больше он на это не клюнет.
От резкого взмаха мир окончательно закружился веретеном. Удержать равновесие не удалось, и Чжэньянь завалился набок.
Он нализался ещё на свадебном банкете, но до последнего держался на одной лишь упрямой, натянутой струне. Действовал на автомате, почти не соображая, хотя со стороны казался совершенно трезвым. Пэй Чжэн тогда обомлел, решив, что породил на свет настоящего бога алкоголя. Отец хотел снять ему номер в отеле, но сын упёрся: домой, и точка. Видя, что тот твёрдо стоит на ногах, отец отступил и попросил родственников довезти его до жилого комплекса.
Но едва машина отъехала, Чжэньяня накрыло. Сдерживаемый хмель хлынул накрывающей с головой волной, сознание выбило, и он даже не помнил, как брёл от ворот до подъезда и как очутился на крыше.
Лу Цзинь подхватил его за плечи, проигнорировав отпор:
— Я помогу тебе дойти.
— Пошёл... к чёрту... — выдохнул Чжэньянь, но новый приступ подступил к горлу. Он отвернулся, зряшно давясь желчью; пищевод горел так, словно туда плеснули кислоты.
Лу Цзинь снова стал гладить его по спине. Чжэньянь, обессилев, уже не сопротивлялся. Когда мучительные позывы улеглись, он бессильно уткнулся локтями в колени, судорожно ловя воздух.
Лу Цзинь осторожно смахнул выступившие у него на глазах слёзы. Чжэньянь не шелохнулся, неожиданно покорный.
Слегка переведя дух, Лу Цзинь потянулся к нему:
— Пошли. Я отведу тебя домой.
И тут Чжэньянь коршуном бросился на него. Сбив Лу Цзиня с ног, он прижал его к бетонному полу и от души врезал прямо в лицо:
— Я же, блядь, сказал тебе не подходить ко мне!
Лу Цзинь подавил инстинктивное желание уклониться и принял удар на себя.
Пэй Чжэньянь впервые поднял на него руку с тех пор, как узнал, что для поступления на военного летчика ВВС медкомиссия въедливо проверяет наличие любых шрамов.
В этот удар он вложил всю ярость. Голова Лу Цзиня мотнулась, из носа мгновенно хлынула кровь, заливая носогубную складку и наполняя рот железным привкусом. Он утёрся рукавом, готовясь к следующей атаке.
Но у Чжэньяня кончились силы. Эта вспышка выпила из него все остатки. Тяжёло дыша, он навис над Лу Цзинем сверху — в его потемневших глазах бушевали отчаяние и глухая обида.
Спустя мгновение он бессильно рухнул рядом на спину и уставился немигающим взглядом в ночную высь. Вокруг не было высоток: с высоты двадцатого этажа небосвод казался необъятным куполом. Затяжные дожди наконец промыли воздух Цзиньчэна до прозрачности, и в бархатной чёрной гуще впервые за долгое время мерцали редкие, чётко очерченные звёзды.
Кровь у Лу Цзиня никак не останавливалась. Ещё раз вытерев нос, он поднялся и накренился, пытаясь поднять парня.
Тот лежал пластом, и взвалить на себя обмякшую тушу под метр восемьдесят оказалось той ещё задачей. Перепробовав несколько способов, Лу Цзинь наконец с грехом пополам втащил Чжэньяня себе на спину. Кровь из носа всё это время капала на бетон, как оборвавшаяся нить бус.
Пригнувшись, он осторожно прошёл через низкий дверной проём, ведущий с крыши в техническое помещение, чтобы Чжэньянь не пришибся головой.
Прямого лифта на крышу не было — требовалось спуститься на этаж пешком. Лу Цзинь внимательно смотрел под ноги, отмеряя каждый шаг. Обе его руки удерживали тяжёлую ношу, так что утирать кровь было нечем. Из-за наклона головы она лилась ещё сильнее.
Чжэньянь уткнулся щекой в затылок Лу Цзиня, бессильно свесив руки вдоль его груди. Горячая капля упала на тыльную сторону его ладони и медленно потекла по коже. Чжэньяня будто обдало кипятком — пальцы непроизвольно дёрнулись.
— Лу Цзинь... ты не имеешь права так со мной поступать, — неожиданно выдохнул он.
Голос едва слышно шелестел у самого уха, но Лу Цзинь уловил каждое слово.
Он на мгновение замер, но ничего не ответил.
От мерной тряски при спуске Чжэньянь сползал всё ниже, пока его голова не сравнялась с головой Лу Цзиня.
— Не имеешь права... — повторил он шёпотом. — Мы столько лет были друзьями... Ты не можешь просто взять и так со мной поступить.
Горячее дыхание касалось ушной раковины, заставляя кожу зудеть, словно по ней ползали сотни муравьёв. Лу Цзинь повёл головой, пытаясь отстраниться, но это не помогло.
Блок сдержанности рухнул, и Чжэньяня понесло:
— Неужели эта Чжун Эр для тебя настолько важнее меня?
Лу Цзинь поджал губы и глухо выронил:
— Нет.
Но Чжэньянь был слишком глубоко в своём пьяном бреду, чтобы услышать ответ. Вряд ли он вообще воспринимал реальность.
— Я же знал, что у вас всё всерьёз, и больше к ней не лез! А ты всё равно до сих пор на меня зуб точишь... Променять друга на девку... Ну ты и сука, Цзинь.
Лу Цзинь молча сносил его пьяные упрёки. Поправив ношу на спине, он сошёл с последнего пролёта и очутился на двадцатом этаже у лифтового холла.
Не уверенный, пройдёт ли эта конструкция в дверные проёмы, Лу Цзинь бросил через плечо:
— Пригнись.
— С чего бы? — пьяно упёрся Чжэньянь, отказываясь подчиняться.
— Разобьёшь башню — жаловаться будешь на том свете, — отрезал Лу Цзинь.
Пэй Чжэньянь несколько секунд заторможенно гипнотизировал створки лифта, прежде чем до его отупевшего разума со скрипом дошёл смысл сказанного. Он всё же пригнулся, уткнувшись лбом в плечо Лу Цзиня, и, видать, выдохнувшись от пьяных излияний, наконец заткнулся.
Затащив парня к себе в квартиру, Лу Цзинь аккуратно свалил его на диван и ушёл на кухню за горячей водой. Кот Лу Цзиня, увидав, что хозяин приволок какое-то тело, осторожно подобрался ближе и принялся обнюхивать гостя, пытаясь сообразить, жив тот вообще или уже испустил дух.
Пушистые усы щекотали щёку Чжэньяня, и тот, не долго думая, махнул рукой, отхлестав кота так, что бедолага отлетел на полметра.
Любопытство сгубило кота Лу Цзиня: оскорблённый в лучших чувствах пушистый мститель кое-как поднялся с мягкого ковра и, убедившись, что Лу Цзинь всё ещё копошится на кухне, решился на подлость. Подогнув лапы, кот прокрался обратно к дивану, вознамерившись влепить обидчику ответную пощёчину.
После переезда в «Цзяннань Хуатин» кот Лу Цзиня хоть и сообразил, что между его хозяином и Пэй Чжэньянем пробежала чёрная кошка, действовать напролом не рисковал: память о былых временах, когда за подобную дерзость его отлупили и всыпали двое суток домашнего ареста, была слишком свежа.
Но сейчас звёзды сошлись идеально. Настал лучший момент для мести.
Кот Лу Цзиня замахнулся мягкой лапой, выставив острые коготки, и завис над лицом Чжэньяня. Он то так примеривался, то этак, выбирая угол получше, но занести удар так и не решился.
«Это же, блядь, тесть!»
Пока он колебался, из кухни вышел Лу Цзинь. Окно возможностей схлопнулось. Опасаясь разоблачения, кот Лу Цзиня торопливо поджал лапу и с наиневиннейшим видом растянулся рядом с Чжэньянем, изображая преданного компаньона.
— Брысь. А то ещё облает тебя, — Лу Цзинь за шкирку оттащил кота.
Пэй Чжэньянь лежал с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни. Лу Цзинь аккуратно потормошил его за плечо:
— Пэй Чжэньянь.
Ресницы парня вздрогнули — не спал.
— У меня мёда не нашлось. У тебя дома есть?
Спустя пару секунд Чжэньянь разомкнул веки. Картинка перед глазами плыла и качалась, фокус наводился с трудом. Кое-как сфокусировав взгляд, он разглядел Лу Цзиня. Выглядел тот, мягко говоря, неважно: поллица вымазано в успевшей запечься крови из носа, а на одежде и руках красовались бурые подтёки вперемешку с грязью.
«С чего это у него кровь носом пошла?» — тупо подумал Чжэньянь. В памяти всплыло, что Лу Цзинь этим никогда не страдал. Вот сам Чжэньянь в детстве заливал кровью всё вокруг по поводу и без, из-за чего жутко завидовал железобетонному здоровью друга.
Не дождавшись ответа, Лу Цзинь помахал ладонью перед его носом:
— Я тебя спрашиваю: мёд дома есть? Опохмелиться надо.
Чжэньянь медленно перевёл остекленевший взгляд с его лица на руку и застыл, рассматривая её так, будто перед ним находился инопланетный артефакт. Наконец губы его шевельнулись, выдав нечто абсолютно несусветное:
— Признайся честно... ты надо мной абьюзишь? Промываешь мне мозги?
— Что? — опешил Лу Цзинь.
— ПУА. Эмоциональные качели и манипуляции, чтобы полностью подмять под себя партнёра и рулить отношениями, — на полном серьёзе пояснил Чжэньянь, решив, что собеседник не в курсе термина, и с трудом приняв сидячее положение.
Лу Цзинь выпал в осадок. Кто бы мог подумать, что безобидный вопрос про мёд выльется в подобную ахинею.
Но Чжэньяня уже несло, реакция слушателя его ничуть не волновала:
— Завтра утром ты снова сделаешь морду кирпичом и заявишь, что мы чужие люди, да? Лу Цюань... Цзинь, я одного не пойму: с какого перепугу всё должно быть так, как взбредёт в твою башку? Откуда у тебя эта святая уверенность, что стоит тебе поманить — и я прибегу, а захочешь оттолкнуть — я кротко свалю в туман?! Я долго терпел, слышишь! Ты за кого меня вообще держишь?!
Речь его, вопреки опьянению, звучала чётко, а логика казалась железной. Он даже не забыл, что называть Лу Цзиня детской дразнилкой «Лу Цюань» им теперь не по чину, и вовремя поправился.
Со стороны могло показаться, что парень мыслит абсолютно трезво.
Ситуация становилась паршивой. Пусть предъявы Чжэньяня и не отражали реальной картины, Лу Цзинь, наскоро прокрутив в голове свои поступки, вынужден был признать: со стороны его поведение и впрямь выглядело как дикая чехарда, способная выбить из колеи кого угодно.
Надо было срочно прояснить обстановку.
Клеймо «абьюзера» — это всё-таки перебор.
Но не успел он подогнать нужные слова, как Чжэньянь царственным жестом ткнул пальцем в сторону прихожей и заносчиво потребовал:
— А теперь будь любезен выметаться из моего дома. Пошёл вон.
Лу Цзинь поджал губы.
«М-да. Не стоило искать здравый смысл в башке у пьяного в дрова дурака».
Всякое желание спорить улетучилось. Решив подыграть синяку, он покладисто кивнул:
— Ладно-ладно, уже ухожу. Только вот беда: я забыл пароль от своего замка. Не подскажешь?
Пэй Чжэньянь, понятное дело, понятия не имел о коде от квартиры Лу Цзиня, но, горевший желанием доказать свою абсолютную адекватность, без запинки выложил пароль от собственной двери.
С этой информацией Лу Цзинь без труда отпер соседскую квартиру, нашёл на кухне банку с мёдом, развёл пару ложек в тёплой воде и вернулся с чашкой к пьяной «жертве манипуляций».
Шестерёнки в голове Чжэньяня так и не повернулись в нужную сторону — он по-прежнему свято верил, что находится у себя дома. Нацепив на лицо маску холодного величия, он процедил с высоты своего морального превосходства:
— Ты чего вернулся?
Поднеся кружку прямо к его губам, Лу Цзинь с беспрекословной покорностью выдохнул:
— Выпей всё до дна — и я испарюсь.
Чжэньянь втянул носом воздух. До слуха донёсся густой, душистый медовый аромат. После двух раундов безудержного тошнотного марафона в желудке не осталось ни капли жидкости; пищевод жгло адовым огнём, во рту стояла мерзкая кислятина, а дикий голод переплетался с иссушающей жаждой. Сладкая тёплая вода у самого рта казалась нечаянным спасением в раскалённой пустыне.
— Я не стану... — начала было гордая пьянь, но едва рот открылся, Лу Цзинь ловко плеснул ему внутрь заветный напиток.
Сладость обволокла язык, мгновенно смыв горечь и жжение. Протесты вылетели из головы: Чжэньянь приник к краю чашки и, позволяя Лу Цзиню поить себя с рук, стал жадно глотать сладкую воду.
Мозги у пьяного парня совсем отключились, и перехватить кружку ему даже в голову не пришло. Лу Цзинь молча дозировал наклон, осторожно регулируя струйку, чтобы тот не поперхнулся и не захлебнулся.
Чашка опустела за считанные секунды. Чжэньянь облизнулся, смакуя остатки сладкого послевкусия, после чего моментально включил прежнего босса:
— Всё, убирайся.
— Ничего себе, напоил на свою голову, будто миллион баксов тебе задолжал, — буркнул Лу Цзинь и направился на кухню.
Там он первым делом отмыл с лица и рук засохшую кровь, после чего полез в холодильник за домашними хуньтунами, которые налепила Лу Ниншуан, и бросил их в кипящую воду.
Когда тарелка с исходящими паром хуньтунами опустилась на столик перед диваном, Чжэньянь оторвал туманный взгляд от ковра и опять затянул свою песню:
— Ты чего не свалил?
— Сожрёшь вот это — и свалю, — Лу Цзинь зачерпнул ложкой один хуньтунь.
— Я не буду... — попытался брыкаться Чжэньянь, но запечённый в тонком тесте мясной шарик уже отправился прямиком ему в рот.
Хуньтунь оказался огненным — Чжэньянь едва не выплюнул его от неожиданности, но невероятный сочный аромат мяса и бульона моментально покорил его рецепторы. Выплюнуть такую вкуснятину не поднялась рука: покатав горячий кусочек во рту и слегка остудив, он проглотил его целиком. А затем со всей дури продемонстрировал классическое «поел — помяни черта»:
— Ты совсем с дуба рухнул?!
— Обжёгся? — сдержанно уточнил Лу Цзинь.
Зачерпнув следующий хуньтунь, он извлёк урок из ошибки: слегка коснулся его губами, проверяя температуру, и только убедившись, что тот остыл до комфортного тепла, поднёс ко рту парня.
Чжэньянь с самого начала гипнотизировал ложку голодным взглядом. Видя, как истекающий соком кусочек приближается к его губам, он напрочь забыл о своей спеси и послушно замер с открытым ртом.
Но Лу Цзинь неожиданно замер. Поколебавшись мгновение и переведя взгляд с хуньтуня на манящие губы Пэй Чжэньяня, он вдруг резко отдёрнул руку, небрежно стряхнул этот хуньтунь прямо в мусорное ведро, сунул тарелку с ложкой в руки обомлевшему парню и сухо отрезал:
— Дальше сам.
Мысли у Пэй Чжэньяня ворочались со скрипом. Лишь пораскинув отупевшими мозгами, он смирился с тем, что кормить его с ложечки больше никто не собирается, и забрал тарелку. Сам-то он мог проконтролировать, чтобы не обжечься. Горячие хуньтуны моментально утихомирили адовый пожар в желудке. Допив бульон до последней капли, он поставил пиалу на стол и, проявив поразительную упёртость, вернулся к наболевшему:
— Всё, вали.
Он властно ткнул пальцем в сторону кота:
— И шавку свою усатую забирай.
Всё, что хоть как-то имело отношение к «Лу Цюаню», подлежало немедленной эвакуации.
Лу Цзинь промолчал.
Кот опешил.
— Вот уляжешься — и уйду, — тяжко вздохнул Лу Цзинь.
Пьяный разум Чжэньяня явно принял чужую квартиру за свою, а чужую кровать — за собственный диван. В обычной жизни Лу Цзинь никого не подпустил бы к постели в уличной одежде, а Чжэньянь мало того что шнырял весь день среди двух сотен гостей в отеле, так ещё и валялся на асфальте. В трезвом уме Чжэньянь смог бы улечься на эту кровать разве что через его труп.
— Сам дойду, — огрызнулся Чжэньянь, с трудом поднимаясь с дивана. — Нечего за мной нянчиться.
Голова кружилась так, что он едва не рухнул обратно, но всё же удержал равновесие и поплёлся прямиком в спальню Лу Цзиня.
За те пару секунд, пока парень качался на ногах, Лу Цзинь мысленно попрощался с чистым постельным бельём. Он попытался подставить плечо, но Чжэньянь резко отмахнулся:
— Ты ко всем своим «простым одноклассникам» и «обычным соседям» так подмазываешься?
Лу Цзинь убрал руки, но остался рядом, готовясь подстраховать в любой момент:
— Нет тут никакого подвоха. Я просто хочу помочь, когда тебе трудно.
— Да не нужна мне твоя помощь! — выкрикнул Чжэньянь.
Эта фраза задела за живое. Хмель, затаившийся в крови, пробил брешь в его защите, и наружу выплеснулась накопившаяся боль:
— У меня сегодня реально дома не стало! Отец женился на другой! Они с матерью больше никогда не будут вместе! Я столько лет разбивался в доску, столько сил угрохал... Я ведь просто хотел нормальную, целую семью! Хотел на Новый год сидеть за одним столом и с папой, и с мамой! Почему я вечно должен выбирать кого-то одного?! Почему два самых родных человека не могут быть одной семьёй?! За что вы все так со мной?! Почему всё хорошее от меня уходит?! Я думал... думал, хрен с ним, пусть дома нет, но у меня же есть брат! Брат навек! Так почему ты-то меня бросил?! Мне не нужна твоя милостыня! Я хочу, чтобы мы снова стали братьями! Как раньше! Я не хочу тебя терять! Ты же прекрасно знал: стоит тебе сделать первый шаг, переступить через гордость — и я сразу прощу! А ты просто стоял и смотрел! Ты даже школу сменил, ушёл в «Миньхуэй»! Я рванул за тобой, приплёлся следом, а ты... ты даже не смотришь в мою сторону! Лу Цюань, за что ты так со мной?! Из-за той истории с Чжун Эр?! Неужели я пред тобой так непростительно виноват?!
Школы «Цзялань» и «Миньхуэй» в Цзиньчэне всегда шли ноздря в ноздрю. Отец Чжэньяня, Пэй Чжэн, в своё время окончил «Цзялань» и с самого детства увлечённо рассказывал сыну о её традициях. Сколько Чжэньянь себя помнил, Средняя школа Цзялань оставалась его заветной мечтой.
У Лу Цзиня же были глубокие связи со Средней школой Миньхуэй: его двоюродный брат, Лу Юань, дружил с сыном члена школьного совета Линь Юйхуа, а позже начал встречаться с его сестрой-близнецом.
И всё же Лу Цзинь уступил Чжэньяню. Ещё в начальной школе они поклялись друг другу, что вместе поступят в «Цзялань».
В середине второго полугодия девятого класса обе школы начали досрочный набор лучших учеников со всей провинции. К тому моменту они с Лу Цзинем уже некоторое время были в ссоре, но Чжэньянь свято верил, что друг вот-вот придёт мириться, и был убеждён, что тот подаст документы в «Цзялань».
Досрочный отбор прошёл без сучка без задоринки. Чжэньянь получил заветный билет в «Цзялань», избавив себя от изнурительного ада финальных экзаменов.
Но когда опубликовали списки, выяснилось: Лу Цзинь подал заявку в «Миньхуэй».
Он не хотел учиться с ним даже в одной школе. Многие знали, что изначально Лу Цзинь метил в «Цзялань», и когда его спросили о причине такого резкого поворота, он лишь сухо отмахнулся: мол, двоюродный брат уломал помочь «Миньхуэй» заманить сильные кадры.
К тому моменту досрочный набор в «Миньхуэй» уже завершился.
Все счастливчики, получившие досрочное зачисление, под завистливыми взглядами одноклассников собирали портфели и отправлялись на заслуженные каникулы. И только Пэй Чжэньянь под непонимающими взорами окружающих снова уселся за парту и достал учебники.
Ему предстояло сдавать выпускные экзамены.
Он обязан был поступить в «Миньхуэй».
Ему нужно было оказаться в одной школе с Лу Цзинем.
Месяцы перед экзаменами превратились в нескончаемую пытку. Чжэньянь то и дело замирал, гипнотизируя взглядом пустующую парту Лу Цзиня, и каждый такой миг отзывался в душе горечью одиночества. На этот раз разрыв затянулся куда дольше обычного, а непреклонность Лу Цзиня пугала. Чжэньянь понимал, к чему всё идёт, но просто не мог смириться и отступить.
В итоге он добился своего — конверт с зачислением в «Миньхуэй» был у него в руках.
Он был слишком упрям и просить прощения прямым текстом просто не умел. Сменить мечту ради Лу Цзиня — это был предел его компромисса. Чжэньянь верил: стоит Лу Цзиню увидеть его в коридорах «Миньхуэй», и тот сразу поймёт, на какие уступки он пошёл ради их дружбы. Протянулся бесконечный летний зной. И вот, в первый же день занятий, встретив друга на школьном дворе, Чжэньянь стоял перед ним с выражением лица: «Ну же, похвали меня!». Но Лу Цзинь прошёл мимо, даже не поведя бровью — будто перед ним стоял абсолютный незнакомец.
Пэй Чжэньянь познакомился с Лу Цзинем в детском саду, когда им было по четыре года. С тех пор прошло тринадцать лет. За эти годы они ссорились несчётное количество раз, и всегда — абсолютно всегда — Лу Цзинь первым делал шаг к примирению.
И Чжэньянь никогда не заставлял его пожалеть об этом: стоит Лу Цзиню протянуть руку — и Чжэньянь, даже если обида ещё кипела внутри, тут же остывал и прощал.
Единственный раз, когда Пэй Чжэньянь наступил на горло собственной гордости, Лу Цзинь растоптал его, заставив проиграть подчистую.
Все эти чувства, которые он из соображений гордости годами прятал на самом дне души, теперь, пьяный и вдребезги разбитый, он вывалил прямо перед виновником своих страданий.
Он пьян был до такой степени, что земля уходила из-под ног, но всё ещё чувствовал, как вместе с вырванным из груди сердцем наружу тянутся жилы, мясо и кости. Вся его гордость и выдержка оказались растоптаны им же самим. Но на смену облегчению от выплеснутой боли пришла оглушающая, раздирающая душу тоска.
Лу Цзинь онемел. Эти слова обухом ударили по нему, выбив почву из-под ног. Прошло много времени, прежде чем он бессильно выдохнул:
— Но почему?.. У тебя же всегда полно друзей. Одним больше, одним меньше...
Он догадывался, что Чжэньяню будет досадно. Но у Чжэньяня были сотни знакомых! Где бы тот ни появлялся — от детсадовской группы до старших классов — он мгновенно оказывался в центре внимания, окружённый толпой. Вокруг него вечно бурлила жизнь, стоял шум и гам.
Разве станет человек, владеющий целой горой сокровищ, долго убиваться из-за потери одной-единственной жемчужины? Пусть даже самой крупной и яркой.
— Спросить решил, почему?! — Чжэньянь зашёлся горьким, злым смехом. — Когда мы были в старшей группе детсада, вокруг меня крутилась вся группа! Но я устроил дома дикую истерику и вытребовал, чтобы меня отдали в школу на год раньше — только чтобы пойти вместе с тобой! По-твоему, на хрена я это сделал?!
Эмоции захлестнули его через край, сердце бешено колотилось в груди, не справляясь с нагрузкой. Схватив со стола опустевшую пиалу из-под хуньтунов, он со всей дури швырнул её об пол.
Среди оглушительного звона разлетающихся фарфоровых осколков он сквозь дрожь в голосе выкрикнул:
— Да потому что ты, блядь, самый важный! Потому что ты мне, сука, дороже их всех, вместе взятых!
http://bllate.org/book/35992/4699016
Готово:
