Глава вторая
Доехав до родных мест в Хубэе, путники с горечью убедились, как беспощадно время: за полтора десятка лет всё переменилось до неузнаваемости. Не то что о семье — даже о дальних родственниках и прежних друзьях не сохранилось и следа. Цзань Суюнь окончательно пала духом, решив, что муж и сын давным-давно сгинули и лежат в сырой земле.
Си Цзунькун, глядя на почерневших от горя стариков, попытался разузнать, где принимают прошения о пересмотре старых дел. Но когда они подошли к дверям уездной управы, Цзань Синфан лишь устало покачал головой:
— Не стоит, сынок. Теперь всё это пустое. Какая уже разница, снимут с нас клеймо или нет, если никого в живых не осталось?
Цзунькун всё же не сдавался. Он повёз стариков в провинцию Цзянси, в город Пинсян, надеясь разыскать давнего друга семьи. Увы, и там их ждало разочарование: дом опустел, хозяева много лет назад снялись с места и уехали в неизвестном направлении. Расспросы ничего не дали. Не солоно хлебавши, Цзунькуну пришлось везти убитых горем беглецов обратно в Деревню семейства Си.
Дома их возвращению, конечно, обрадовались, но, узнав, что ни единой весточки о родных раздобыть не удалось, Си Чэньи лишь тяжело вздыхал да сокрушённо качал головой.
В тысяча девятьсот восемьдесят втором году до деревни Си наконец докатилась реформа — ввели систему семейного подряда, и колхозные угодья стали делить между дворами. По совету старого лекаря Си Чэньи поступил наперекор общему обычаю: пока односельчане из кожи вон лезли, стараясь урвать тучные заливные чеки перед деревней, он выпросил каменистые, засушливые наделы на склонах за околицей. Зато из-за неудобья их семье отмерили на несколько му больше, чем остальным.
Пу Сялянь поначалу ума приложить не могла, к чему такая блажь. Зачем свёкру с мужем сдались эти никому не нужные зады? Земля там шла уступами — то кочка, то овраг, воду для риса удержать невозможно. А вздумаешь посадить батат да арахис — так со склонов нагрянет лесное зверьё вроде диких кабанов и в два счёта перероет все всходы.
Тогда Цзань Синфан растолковал ей всё по полочкам:
— Посуди сама, дочка. Свёкор твой — плотник на всю округу знатный, ему в поле спину гнуть недосуг. Цзунькун со мной в лечебнице возится, снадобья готовит — тоже не до мотыги. Мальчишки наши, Цзыдун с Цзыэнем, если выучатся да на казённый хлеб перейдут, о земле и думать забудут. А не выйдет из них учёных — лечебницу мою примут, без куска хлеба не останутся. Вот и выходит, что из полевых работников в доме ты одна. Неужто мы позволим тебе на себе всё тянуть — и стариков с малышнёй кормить-обстирывать, и за плугом по колено в грязи шагать? А на тех сухих склонах мы посадим многолетние культуры, за которыми глаз да глаз не нужен. Вот увидишь, это куда надёжнее на долгие годы.
Слова старика словно пелену с глаз сняли: Сялянь лишь диву далась, до чего же глубоко и наперёд мыслит мудрый лекарь.
Едва завершился передел земли, как Цзань Синфан надоумил главу семьи пойти в волостное управление и запросить участок под новое жильё — пришла пора строить настоящую родовую усадьбу.
Сянь Нефритового Дракона раскинулся в просторной межгорной котловине, а Деревня семейства Си притулилась у самой её северной границы, под сенью высокой гряды под названием гора Четырех Девушек. Прямо перед деревней, насколько хватало глаз, простиралась широкая гладь заливных рисовых полей. Земель в волости хватало, а народу жило немного, поэтому крестьянам здесь достались самые щедрые наделы во всем уезде Шуанцяо.
Гряда Четырех Девушек тянулась с востока на запад четырьмя разномастными вершинами. Деревня Си гнездилась под третьим отрогом. Этот пологий холм уступал по высоте остальным трём, за что сельчане и прозвали его Хребтом Низкорослой Старухи. Два восточных пика звались Хребтом Старшей Девушки и Горбатым Хребтом, а самый западный, вздымавшийся выше всех к небесам, величали Пиком Бессмертной Девы.
Склоны Старшей Девушки, Горбатого Хребта и Бессмертной Девы обрывались крутыми каменистыми кручами, и селиться под ними никто не решался. В распадке между Хребтом Старшей Девушки и Горбатым Хребтом когда-то возвели плотину, образовавшую Водохранилище Победы — главный источник влаги для бескрайних рисовых чеков в низине. А между Хребтом Низкорослой Старухи и Пиком Бессмертной Девы звенел чистый горный поток — Ручей Си. Обогнув деревню, он круто сворачивал на восток и впадал в водосбросный канал водохранилища.
Был в этих краях ещё один примечательный рубеж. Высоко над землей, оставив Хребет Низкорослой Старухи позади, между Пиком Бессмертной Девы и Горбатым Хребтом тянулся трёхсотметровый Акведук Прогресса. Больше двухсот метров каменного ложа жалось к горным склонам, и лишь стометровый отрезок парил над лощиной, словно сказочный мост, опираясь на четыре исполинских быка из тёсаного гранитного плитняка. Когда-то по нему перебрасывали студёную родниковую воду с Бессмертной Девы на соседние хребты, но с появлением Водохранилища Победы надобность в нём отпала, и грандиозное сооружение стояло заброшенным.
Си Чэньи облюбовал под усадьбу как раз ту полосу земли, что лежала между его новыми наделами у подножия Низкорослой Старухи и старым акведуком. Участок этот никого не прельщал, поэтому волостное начальство оформило бумаги без лишних проволочек. Деревенские стремились строиться ближе к дороге перед селом, и когда Чэньи предложил поменяться участками тем соседям, кому тоже достались неудобья на задах, те не поверили своему счастью и с радостью отдали два своих надела за один его старый двор.
Так вся земля под Хребтом Низкорослой Старухи перешла в руки семьи Си. Высокая каменная аркада Акведука Прогресса стала естественной границей их владений, а её центральный пролёт превратился в своего рода парадные ворота — разве что чересчур монументальные для обычного крестьянского двора.
План новой усадьбы составили Цзань Синфан и Си Цзунькун. Задумали они классический просторный сыхэюань: четыре продолговатых корпуса, замкнутых в правильный четырёхугольник с широким внутренним двором. Строили на совесть, из синевато-серого обожжённого кирпича местного производства и отборного бруса, поднимая стены заметно выше, чем было принято в деревне. Кровлю перекрыли глиняной черепицей, а под стропилами всех жилых покоев, кроме кухни, настелили просторные антресоли из душистой китайской ели.
Южное крыло, встречавшее гостей прямо у входа, разбили на три палаты: в центре расположился кабинет для приёма, к западу от него — светлая приёмная для ожидавших больных, а к востоку — аптечный покой со шкафами для снадобий.
Восточный флигель протянулся с севера на юг вдоль русла Ручья Си. Здесь разместились четыре комнаты и сквозной проход. Южный, самый просторный зал служил парадной гостиной; его снабдили двумя выходами: наружная дверь смотрела на юг, а внутренняя открывалась прямиком во внутренний двор. Сразу за гостиной начинался трёхметровый крытый переход. Стен по бокам возводить не стали: из двора сквозь этот пролёт сбегали каменные ступени прямо к студёной воде ручья, где хозяйки мыли зелень и черпали воду для домашних нужд. Поскольку усадьба Си стояла у самого истока, вода в ручье оставалась кристально чистой. Стирали и мылись во дворе, куда воду носили вёдрами, а мыльные помои спускали по вымощенным желобам прямиком в западный овраг. За проходом размещались три спальни: для Цзань Суюнь, старика Синфана и самого Си Чэньи.
Западное крыло насчитывало пять комнат, а с тыльной стороны к нему пристроили две хозяйственные мазанки. Северная вмещала хлев, курятник и семейную уборную, а южная представляла собой отдельный аккуратный сортир, предназначенный исключительно для приходящих пациентов. Первой с юга в основном ряду шла кладовая для плугов, мотыг и прочего инвентаря. Следом располагались две гостевые комнаты, а на северном краю обустроили просторную кухню. Между ней и гостевыми покоями вклинилась глухая кладовая для съестных припасов: дверей во двор в ней делать не стали, соединив только с кухней. Там выстроились дощатые закрома для зерна и пузатые глиняные чаны с соленьями. На кухне было сразу три выхода: восточный вел во двор, южный — в кладовую, а западный открывался в пристройку к скотине. Отдельной столовой в деревенских домах не держали: семья трапезничала за небольшим столом у очага, а парадную гостиную накрывали лишь по случаю прихода важных гостей.
Северное, главное крыло состояло из трёх больших покоев и двух боковых каморок. Центральную комнату отвели Цзунькуну с женой. К западу от них обустроили спальню старшего сына Цзыдуна, к востоку — комнату младшего, Цзыэня. Крайние боковые каморки сперва берегли для гостей, но вскоре целебные сборы вытеснили оттуда всякую мебель, и комнаты окончательно превратились в сушильни и склады сырья.
Вдоль жилых восточного, западного и северного корпусов протянулись широкие галереи, крыши которых опирались на толстые деревянные колонны. Они укрывали от зноя и косых дождей, заменяя собой террасы. Во всей округе ещё не видывали подобного великолепия: стены радовали глаз ровной кладкой из тёмного кирпича, а весь внутренний двор и парадное крыльцо перед усадьбой вымостили гладкими гранитными плитами. Дерева на такую стройку ушло немерено — на одни только резные рамы, двери, столбы и стропила потребовался целый лес. Но Чэньи сам был первоклассным мастером, да и ученики его, как бывшие, так и нынешние, сочли за честь помочь учителю, так что за работу платить почти не пришлось.
Хоть новая усадьба и спряталась на самой окраине, добираться до неё оказалось на редкость удобно: вдоль ручья прямо к Поликлинике деревни Си вела ладная дорожка, вымощенная гранитным плитняком. В день новоселья, когда во дворе гремело праздничное застолье, старейшины рода Си — ровесники Цзань Синфана — шутливо подначивали хозяина:
— Скажи спасибо новой власти, Чэньи! Случись такое строительство лет десять назад, за одни эти хоромы тебя мигом упекли бы в помещики!
Плотник лишь довольно щурился в усы: шутки шутками, а про себя он не переставал восхищаться дальновидностью лекаря и сметкой собственного сына.
Однако старый Цзань и не думал сидеть сложа руки. Не успели остыть праздничные котлы, как он вновь поднял всю семью на ноги. По его указке вдоль ручья на востоке, до самых круч Низкорослой Старухи на севере, по пологим склонам Горбатого Хребта на западе и вдоль Акведука Прогресса на юге высадили сплошную полосу колючего кустарника. Получилась настоящая стена из живых шипов, замкнувшая владения Си в неприступное кольцо.
Пу Сялянь поначалу лишь руками всплеснула: столько труда положить, позвать на подмогу золовку с мужем да двух братьев из родной деревни — и ради чего? Растить колючки, которые ни в рот положить, ни на базаре продать?
Но старик Синфан лишь усмехнулся в бороду:
— Не торопись судить, дочка. Куст этот хоть и дикий на вид, а ягоды его — ценнейшее снадобье. Когда мы засадим склоны садами, колючая стена подрастёт: с одной стороны, живой забор, а с другой — ни один дикий вепрь, ни барсук, ни лисица из леса к нашим плодам не продерутся.
Только тут Сялянь окончательно поняла, что у старика каждый шаг выверен на десять лет вперёд, и с тех пор ни словом не перечила затеям мужчин.
Сажать на расчищенных склонах тоже решили по совету Синфана — разбили фруктовые сады. Деревья корнями держали тонкий слой горной почвы, не давая дождям смывать плодородную землю, особого ухода не требовали, а спелый урожай сулил верный доход. Вскоре по всем склонам зазеленели ровные ряды китайской восковницы, мушмулы, лозы киви, ветвистых мандаринов и медовых груш.
Шли годы. Колючий вал вымахал выше человеческого роста, а плодовые деревья окрепли и вошли в полную силу. К тому времени, когда младший, Си Цзыэнь, пошёл в третий класс, в пору созревания фруктов усадьбу осаждали ватаги его однокашников. Мальчишка с гордостью водил приятелей в сад, и звонкий детский гомон не смолкал до самых сумерек. Пу Сялянь жадной не была и щедрой рукой позволяла ребятишкам лакомиться сладкими плодами до отвала.
Благодаря неугасающей славе лечебницы и плотницкому ремеслу Чэньи семья Си первой в деревне выбралась из вековой нищеты. В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году в деревню провели электричество, и в доме Си появился первый на селе телевизор. Сам пятидесятилетний Чэньи вместе с сыном первыми среди односельчан оседлали новенькие блестящие велосипеды.
Глядя на такое процветание, Си Вэньцзи не уставала повторять, что добродетель всегда вознаграждается сторицей. В те далёкие дни, когда двое бродяг только переступили отцовский порог, она едва не извела отца с невесткой упрёками, стыдя за лишние голодные рты. Кто бы мог подумать, что эти «нахлебники» принесут в дом такое неслыханное благополучие? Мало того что семья зажила на широкую ногу, так ещё и добрая молва о лекарях разнеслась далеко за пределы уезда: за помощью в деревню Си потянулись больные из соседних провинций.
Теперь, навещая родных, Вэньцзи не знала, как угодить старикам Цзань, и каждый раз везла им богатые гостинцы.
Была у неё и заветная мечта — подарить мужу наследника, но судьба посылала одну за другой двух дочерей. Узнав о тайной кручине дочери, Си Чэньи однажды принёс ей связку травяных сборов и листок с подробным перечнем кушаний, наказав супругам строго держаться указанного стола. Старшим дочерям минуло уже по дюжине лет, когда Вэньцзи, к изумлению всей родни, благополучно разрешилась крепким мальчиком! Лишь много позже она узнала, что и сбор, и диету самолично составил почтенный Цзань Синфан. Хотя по наказу старика женщина держала эту историю в строжайшей тайне, в душе она почитала старого лекаря не иначе как живым божеством.
В отличие от рассудительного и прилежного первенца Цзыдуна, младший сын Цзыэнь доводил родителей до белого каления. Сорванец рос на редкость вертлявым и шкодливым — учителям приходилось вызывать отца с матерью в школу по пять-шесть раз за четверть. Бранить его было без толку — в одно ухо влетало, в другое вылетало. А стоило замахнуться хворостиной, как на защиту внука стеной вставали трое стариков: Чэньи, Синфан и Суюнь носились с любимцем как с писаной торбой. Доведённая до исступления Сялянь иной раз в сердцах думала, что лучше бы родила его обратно.
В тысяча девятьсот восемьдесят шестом году старший, Си Цзыдун, блестяще выдержал государственные экзамены и поступил в столичный университет в Пекине. Для затерянной в горах волости Нефритового Дракона это стало событием вселенского масштаба. В доме Си закатили грандиозный пир, созвав родню и знакомых со всей округи.
Сялянь ещё не успела опомниться от гордости за старшего сына, как на следующее же утро младший выкинул новый фокус. Соседский матёрый крапчатый петух, склевав рассыпанную Цзыэнем горсть зерна, ни с того ни с сего протянул лапы. Хозяйка птицы, голося на всю улицу, прибежала качать права, расписывая подохшего кочета едва ли не как перерождение сказочного феникса. Сялянь, сгорая от стыда, долго кланялась и извинялась, после чего позволила соседке выбрать из своего курятника самую жирную несушку.
Едва захлопнулась калитка, мать в ярости сгребла сынишку за ухо:
— Ах ты паршивец! Совсем с жиру взбесился?! Зачем соседскую птицу сгубил?!
— Да не травил я его! — огрызнулся Цзыэнь, упрямо набычившись. — Я опыт ставил!
— Какой ещё опыт, чтоб тебе пусто было?! — задохнулась Сялянь.
Мальчишка вывернулся из её цепких пальцев и, потирая пылающее ухо, буркнул:
— Драная птица с утра до ночи глотку дерёт, спать никому не даёт. Я всего-то подмешал в зерно сонного зелья, думал, пусть в обед прикорнёт часок!
Из дверей лечебницы, привлечённый криками, неторопливо вышел Цзань Синфан и с лукавой усмешкой прищурился:
— Что же он у тебя так заснул, что до сих пор разбудить не могут? Похоже, ты не усыпить его хотел, а прямиком на тот свет спровадить.
— Наверное, лишку сыпанул... — сконфуженно пробормотал Цзыэнь, пряча глаза.
— Прадед учит тебя целебной науке, чтобы людей спасать, а не Божью тварь изводить! — бушевала мать, хватаясь за веник. — Вся округа от твоих проделок на ушах стоит! Пока шкуру тебе не спущу, ума не прибавится!
Цзыэнь кубарем метнулся за спину старого лекаря.
— Полно тебе, дочка, оставь, — мягко остановил разгневанную женщину Синфан. — Пойдём-ка, малец, в аптеку, расскажешь мне толком, каких трав намешал.
Старик увёл нашкодившего правнука за руку, оставив Сялянь в бессильной злобе переводить дух.
Из кухни на крыльцо выглянула Цзань Суюнь и ласково заговорила:
— Не казнись, Сялянь, малые дети без промахов не растут. Прадед его, когда сам мальцом был, как-то раз отвесил больному не тех корешков — отец наш от страха чуть на месте не умер. Цзыэнь хоть и баловник, зато голова у него светлая. Схватывает всё на лету, из него непременно выйдет толк.
— Твои бы слова да Небу в уши, — безнадёжно махнула рукой мать. — Вон у двоюродного дядьки кобель чёрный до сих пор на трёх лапах ковыляет да пеной исходит после его «примочек». Теперь вот петуха уходил. Тоже мне, лекарь сыскался — форменный отравитель! Всё лето только и делаю, что за ним хвосты заношу!
И всё же, при всей своей неуёмной бедовой натуре, мальчишка и впрямь обладал редким умом. Науку прадеда он впитывал как губка: стоило старику один раз назвать свойства травы и её силу, как Цзыэнь запоминал всё до единого слова.
В вечных хлопотах, окриках и домашней суете годы пролетели незаметно. Настала пора, когда Си Цзыдун вышел на четвёртый курс и вплотную подошёл к государственному распределению. Никто и помыслить не мог, какая гроза разразится над страной: в столичных вузах вспыхнули студенческие волнения, разгораясь с каждым днём всё яростнее.
Старики Цзань, до дрожи в костях помнившие былые погромы, не на шутку перепугались за парня. Не мешкая ни дня, они отбили в столицу срочную молнию: «Бабушка Суюнь при смерти». Только этой спасительной хитростью и удалось выдернуть Цзыдуна из кипящего котла и вернуть под родную крышу.
В семье Си едва успели перевести дух, как грянула новая напасть: перешедший во второй класс средней школы Цзыэнь снова наломал дров.
http://bllate.org/book/35891/4786822
Готово:
