Глава первая
Глухая зима тысяча девятьсот семьдесят четвертого года.
Сянь Нефритового Дракона лежал в горной котловине, защищённый со всех сторон крутыми склонами, однако свирепый северный ветер всё равно умудрялся пробиваться в низину. Он выл на все голоса, неистово раскачивая голые обледенелые ветви деревьев. Мутное, свинцовое небо нависало над головой тяжёлым, душным пологом, от которого становилось трудно дышать. Зимой работу заканчивали рано. Едва сгущались сумерки, в домах гасли керосиновые лампы — крестьяне спешили юркнуть под одеяла, спасаясь от пронизывающей стужи.
Рано утром Си Чэньи, житель Деревни семейства Си, приоткрыл калитку своего двора и так и застыл на месте от неожиданности. Прямо у порога, сжавшись в комок, лежали двое: старик и старуха. Оба едва дышали, а их ветхие, латаные ватники покрылись тонким слоем инея. Чэньи склонился над ними, приложил палец к их губам — слава богу, теплится жизнь! — и отчаянно закричал, созывая домашних. Его сын, Си Цзунькун, услышав встревоженный голос отца, мигом выскочил во двор вместе с женой Пу Сялянь. Увидев у ворот замерзающих стариков, они оцепенели от страха.
Втроем они кое-как затащили стариков в дом. Пу Сялянь поспешно настелила свежей соломы на кровать, где когда-то спала золовка, прикрыла её чистой холстиной и помогла бедолагам лечь. Сверху она набросила тяжёлое ватное одеяло, а Цзунькун тем временем растопил жаровню и придвинул её поближе к постели. Вскоре тепло сделало свое дело: старики начали приходить в себя. Открыв глаза и увидев склонившихся над ними хозяев, старик попытался приподняться, чтобы поклониться в знак благодарности, но Си Чэньи мягко удержал его за плечо, призывая лежать смирно.
Убедившись, что гости очнулись, Сялянь метнулась на кухню и принесла две чашки обжигающего имбирного отвара. Вместе с мужем они бережно приподняли стариков и помогли им сделать по нескольку глотков. Когда по телу разлилось живительное тепло, Сялянь поднесла им по пиале жидкой рисовой каши. Подкрепившись, старики окончательно пришли в себя, и Си Чэньи решил расспросить их о том, как они здесь оказались.
Поначалу хозяева приняли их за мужа и жену, но оказалось, что это брат и сестра. Однако стоило заговорить о том, кто они и откуда, как старики начали уклоняться от прямых ответов, обронив лишь, что бежали от голода из другой провинции. Си Чэньи сразу понял: у несчастных есть какая-то тайна, о которой опасно говорить вслух. Расспрашивать дальше он не стал, лишь мягко успокоил гостей, велев им хорошенько отдохнуть и набраться сил, на что те ответили нескончаемыми поклонами и словами благодарности.
Пока они беседовали, в дом заглянул Бао Мэн — подмастерье Си Чэньи. Он долго ждал наставника у околицы, да так и не дождался, решив проверить, не случилось ли чего. Увидев в комнате посторонних, парень недоуменно вытаращил глаза и брякнул:
— Учитель, зачем вы притащили в дом этих попрошаек?
Си Чэньи гневно нахмурился и оборвал его:
— Каких ещё попрошаек? Это почтенные люди, бежавшие от голода из Аньхоя! Марш на улицу, жди там. Я сейчас соберусь и выйду.
Получив нагоняй, Бао Мэн прикусил язык и послушно попятился за дверь — мёрзнуть на ледяном ветру.
Ещё во время первого короткого разговора Чэньи подметил, что пришельцы держатся с удивительным благородством. Их речь, мягкая и изысканная, разительно отличалась от крикливого говора деревенских нищих. «Наверняка из благородных, хлебнувших горя», — подумал он. В эти смутные времена колесо истории без разбора давило правых и виноватых, калеча людские судьбы. Раз старики молчат о своем прошлом, значит, на то есть веская причина.
Прапрадед Си Чэньи когда-то слыл образованным человеком и даже занимал небольшую чиновничью должность. Будучи кристально честным, он не скопил богатств, и после его ухода на покой род Си начал угасать, беднея с каждым поколением. Если судить по меркам нового времени, отец Чэньи и вовсе считался бы нищим крестьянином. Сам Чэньи уцелел лишь благодаря плотницкому ремеслу, которое приносило скромный, но верный доход. С малых лет он рос на рассказах отца о великом предке-учёном и всегда испытывал благоговейный трепет перед грамотой. Именно поэтому он приложил все силы, чтобы дать образование своим детям — сыну Цзунькуну и дочери Вэньцзи. Сын радовал отца прилежностью, учился блестяще, став настоящей гордостью семьи. Но судьба распорядилась иначе: вспыхнувшая в стране смута оборвала учёбу Цзунькуна в третьем классе средней школы. Занятия отменили, и юноша пополнил ряды «лаосаньцзе» — Выпускников трех классов.
Отослав подмастерье, Си Чэньи повернулся к старикам:
— Дядюшка, я ведь плотник, работа не ждёт, пора идти. Сын мой сейчас тоже уйдёт на соседнюю гору — там строят водохранилище. Дома останутся только невестка с внуком. Вы ни о чём не беспокойтесь, устраивайтесь поудобнее, а как вернёмся — обо всём потолкуем.
Старик со старухой лишь согласно кивали, не переставая благодарить доброго хозяина.
Вскоре после ухода отца у ворот забил сигнальный гонг — призыв на общественные работы. Цзунькун накинул куртку и поспешил на стройку. В доме остались лишь Пу Сялянь и её четырёхлетний сынишка Цзыдун. Сялянь, простая деревенская женщина, никогда не училась грамоте и почти не видела мира за пределами родных гор. Общегосударственного языка она не знала, а её местный диалект старики понимали с трудом. В перерывах между домашними хлопотами она пыталась перекинуться с ними парой фраз, активно помогая себе жестами. Зато маленький Цзыдун быстро сошёлся с гостями — он без умолку щебетал, вертясь у их постели и развлекая своими детскими историями.
К вечеру мужчины вернулись, продрогшие под ледяными порывами ветра. После скромного ужина керосиновую лампу тушить не стали — случай был из ряда вон выходящий. Вся семья собралась вокруг жаровни, чтобы решить, как быть с нежданными гостями.
Вглядываясь в изрезанные морщинами лица стариков, Си Чэньи тихо спросил:
— Дядюшка, может, у вас родные где есть? Кто-то, к кому вы могли бы приклонить голову?
— Никого у нас не осталось, — покачал головой старик, тяжело вздохнув. — Идём куда глаза глядят. Нам с сестрой уже за семьдесят перевалило. Видно, так и суждено этим старым костям упокоиться в придорожной канаве без гроба и памяти.
— В таком случае оставайтесь у нас, — не задумываясь, твёрдо произнёс Си Чэньи. Чувствовалось, что это решение он принял не сгоряча — весь день, орудуя рубанком, он только об этом и думал.
Цзунькун и Сялянь опешили, но перечить не посмели. Отец высказался со всей решимостью, а его слово в доме — закон. Молодые супруги права голоса не имели. Старики тоже растерянно переглянулись, после чего старик нерешительно проговорил:
— Но как же так... Мы ведь обуза. Вдруг навлечём на вас беду?
— Да какая там беда! — отмахнулся Си Чэньи. — Мы люди простые, мозолями своими хлеб зарабатываем. За что нас преследовать? Небось к «черным элементам» не причислят.
На самом деле Чэньи надеялся на иное. Несмотря на лохмотья, в стариках сквозило подлинное благородство образованных людей. «Глядишь, и внука уму-разуму научат», — размышлял плотник.
Старики разрыдались. Слёзы текли по их иссушенным лицам, они дрожали губами, не в силах вымолвить ни слова. Наконец старушка дрожащими руками принялась рыться в своем узелке и после долгих поисков извлекла оттуда великолепный, чистейшей зелени нефритовый браслет. Бережно взяв ладони Пу Сялянь в свои, она вложила украшение в её руку и прошептала:
— Мы скитаемся уже без малого восемь лет, растеряли всё, что имели. Только этот браслет — семейную реликвию — и уберегли. Вещь дорогая. Возьми, дочка, пусть останется тебе на память от нас.
Сялянь испуганно отдернула руку, словно ошпаренная. За всю свою жизнь она не видела столь роскошных вещей.
— Что вы, что вы! Я не могу принять такой подарок! — замахала она руками.
Си Чэньи и Цзунькун тоже бросились горячо отказываться. Но старик настоял:
— Вы даёте кров двум немощным беглецам. Нам нечем платить за ваше великодушие, кроме этой малости. Примите её, умоляю, иначе наши души не найдут покоя.
Хотя Сялянь не знала грамоты, она отличалась редким практическим умом. Поняв, что гости не отступятся, она рассудительно произнесла:
— Я обычная деревенская баба. Если у меня увидят такую драгоценность, сразу пойдут слухи. Начнут расспрашивать, откуда взяла, и тогда у вас двоих точно будут крупные неприятности.
Цзунькун подробно перевёл слова жены на общепринятый язык. Старики призадумались и признали её правоту — старушка со вздохом спрятала сокровище обратно в узелок.
Старик вытер слезы и заговорил:
— Ваше благородство спасло наши угасающие жизни, и мы более не вправе скрывать от вас правду. Наша фамилия — Цзань. Меня зовут Цзань Синфан, а это моя старшая сестра Суюнь. Родом мы из провинции Хубэй, где наша семья из поколения в поколение занималась врачеванием. Моего отца, Цзань Чисюаня, в народе величали не иначе как «Бянь Цюэ из рода Цзань». Наша Клиника семейства Цзань пользовалась огромной славой, к нам за помощью обращались даже высокопоставленные чины Гоминьдана. Мы с моим младшим братом Шэньянем перенимали мастерство отца, а сестра, хоть и знала врачебное дело, после замужества преподавала в женском педагогическом университете.
Моя жена рано покинула этот мир. Мой единственный сын и старший племянник служили в гоминьдановской армии и накануне освобождения страны ушли на Тайвань — с тех пор от них ни весточки. А потом грянули политические бури. Сначала арестовали и подвергли публичному шельмованию мужа моей сестры и её сына. Их сослали, и мы до сих пор не знаем, где они сгинули. Вслед за этим погромы докатились и до нашей Клиники семейства Цзань. Мой младший племянник, юноша горячий и невыдержанный, повздорил с активистами Комитета революционного контроля. За это схватили и его, и моего брата Шэньяня.
Отец понимал, что кольцо сжимается, и былые связи с Гоминьданом ему не простят. Чтобы сохранить уникальные медицинские знания нашего рода от полного забвения, он велел нам бежать. Нам с сестрой тогда уже перевалило за шестьдесят, а отцу шёл десятый десяток. Он настоял, чтобы мы уходили, пока он сам попытается разузнать хоть что-то о судьбе арестованных. Мы укрылись в провинции Цзянси, в городе Пинсян, у старого друга нашей семьи. Но не прошло и полугода, как до нас дошла страшная весть: отец, брат и племянник погибли в застенках от пыток и несправедливых обвинений. Оставаться у друга стало смертельно опасно. Мы пустились в бега. Лечили людей в глухих деревнях, скрывались, бродяжничали почти восемь лет. Так, петляя по дорогам, мы сами не заметили, как оказались в ваших краях.
— Проделать такой путь из Хубэя... Господи праведный, это же тысячи ли через кручи и реки, — потрясённо покачал головой Си Чэньи, сочувственно вздыхая. — Сколько же горя вам пришлось пережить...
— Отец, раз уж мы решили их приютить, нужно всё продумать до мелочей, чтобы не навлечь беду, — негромко произнёс растроганный рассказом Цзунькун.
— Это само собой, — кивнул Си Чэньи и, немного помолчав, обратился к старикам: — Дядюшка, госпожа Суюнь, отныне я буду звать вас дядей и тётей. Мой сын с невесткой станут величать вас дедушкой и двоюродной бабушкой, а малыш Цзыдун — прадедушкой и прабабушкой. Хоть наша деревня и затеряна в горах, чужаки у нас всё же бывают. Чтобы избежать лишних расспросов, вам ни в коем случае нельзя выдавать себя за лекарей. Лучше всего прикинуться, будто вы из ума выжили от старости: мы пустим слух, что вы ничего не помните — ни имён своих, ни откуда пришли. Местный бригадир — мой двоюродный брат. Выжду удобный момент и поговорю с ним, попробую выхлопотать для вас хоть какую-то долю зерна. А если не выйдет — не беда, руки у меня золотые, прокормлю всех, если поумерим аппетиты. Как вам такой уговор?
Цзань Синфану и Цзань Суюнь оставалось лишь согласно кивать, утирая слезы благодарности.
Так почтенные брат и сестра обрели долгожданный кров в доме Си, навсегда распрощавшись со скитальческой долей. Синфана поселили в комнате Чэньи, а его сестре Суюнь выделили бывшую спальню дочери хозяина, Вэньцзи. Проведав о том, что отец приютил двух полубезумных нищих, Вэньцзи вместе с мужем Сунь Гуйцзинем не раз принимались ворчать: мол, сами перебиваемся с воды на квас, к чему вешать на шею лишние голодные рты? Однако плотника эти причитания ничуть не трогали. Пару раз прикрикнув на недовольных детей, он заставил их замолчать, и со временем те смирились с причудой отца.
После нескольких настойчивых разговоров Си Чэньи с бригадиром старику Цзань Синфану выделили непыльную работу — пасти деревенский скот. За это ему начисляли скромные трудодни. Тем временем Суюнь взяла на себя все хлопоты по дому и воспитание маленького Цзыдуна. Освободившись от домашней рутины, Пу Сялянь смогла проводить в поле гораздо больше времени, зарабатывая куда больше трудодней, чем раньше. Чэньи исправно приносил деньги за плотницкие подряды: хоть и приходилось отдавать часть заработка в коллективный фонд коммуны, оставшегося с лихвой хватало на безбедную жизнь.
Появление стариков не только не разорило семью, но и принесло неожиданную пользу. Благодаря неустанным занятиям с прабабушкой Суюнь, маленький Цзыдун пошёл в школу, когда ему едва исполнилось шесть лет, и сразу стал лучшим учеником в классе. К тому же у Чэньи было много преданных учеников. По праздникам они обязательно навещали наставника, принося в дар свежую рыбу, окорока и птицу. Так что на фоне односельчан, перебивавшихся постной похлебкой, семья Си жила безбедно и лакомилась мясным едва ли не чаще всех в округе.
Старики старались лишний раз не показываться на людях, однако со временем неизбежно сблизились с местными жителями. Они постепенно привыкли к укладу жизни горцев, начали без труда понимать местное наречие, а вскоре и сами заговорили на местном говоре.
Незаметно подкрался 1976 год. Наконец рухнула тирания «Банды четырёх». Эта весть наполнила сердца стариков неописуемым восторгом. Впервые за долгие годы они отбросили страх, вышли на улицу и вместе со всеми радовались переменам. Всё чаще они заводили разговоры о возвращении на родину, в Хубэй, но политическая обстановка в стране оставалась зыбкой. Си Чэньи советовал не торопиться и выждать, пока новые законы не вступят в полную силу.
В тысяча девятьсот семьдесят седьмом году по стране прокатилась ошеломительная новость: восстанавливались государственные вступительные экзамены в вузы. Страна бурлила, а представители «лаосаньцзе» — Выпускников трех классов — разрывались от противоречивых чувств. Си Чэньи и старики Цзань в один голос уговаривали Цзунькуна взяться за учебники и подготовиться к декабрьским экзаменам. Однако тот лишь сокрушённо качал головой. За долгие годы работы в поле он растерял все школьные знания, и наверстать упущенное за пару месяцев казалось ему непосильной задачей. К тому же в ноябре Пу Сялянь должна была родить второго ребенка. Обременённый заботами о большой семье, Цзунькун не мог позволить себе роскошь сесть за парту. Видя его непреклонность, домашние вздохнули и больше к этой теме не возвращались.
Ровно за месяц до начала экзаменов Сялянь благополучно разрешилась от бремени. Второго сына назвали Си Цзыэнь.
Политический климат в стране постепенно теплел. Обсудив всё с Чэньи, Цзань Синфан отправился в уездный центр и выхлопотал официальную медицинскую лицензию. Вскоре в доме Си открылась скромная лечебница, а сам старик стал тем, кого в народе звали «босоногим врачом». Цзунькун в свободное время усердно помогал ему — ассистировал при осмотрах и отвешивал лекарственные травы.
С самого появления на свет крошечный Си Цзыэнь стал для Цзань Синфана центром вселенной. Старик души не чаял в мальчике: купал его в отварах целебных трав — даже в самые лютые зимние стужи — и ежедневно делал ему полный массаж тела. Самое удивительное, что резкие, горькие запахи снадобий, от которых взрослые морщили носы, ничуть не беспокоили младенца. Цзыэнь не капризничал, а весело плескался в тёплой коричневой воде. Чэньи, Цзунькун и Сялянь с тайной радостью наблюдали за этими процедурами. Всем было ясно: старый лекарь твёрдо вознамерился передать секреты древней медицины рода Цзань именно этому ребёнку.
Мастерство врачевания брата и сестры Цзань оказалось непревзойденным, а плату за труды они брали самую скромную. С бедняков денег не требовали вовсе — те могли лечиться в долг, а то и расплачиваться домашними яйцами да нехитрым крестьянским урожаем. Не прошло и года, как Поликлиника деревни Си прославилась на весь сянь Нефритового Дракона. Больные со всей округи потянулись сюда бесконечной вереницей.
Несмотря на ежедневный наплыв пациентов, Синфан выделил несколько дней в месяце для поездок в уездный город. Сестра его оставалась приглядывать за домашней практикой, а сам он вместе с Цзунькуном отправлялся вести приём в крупной городской лечебнице. Заработок за эти несколько дней превосходил месячный доход Поликлиники деревни Си. Все вырученные средства лекарь без колебаний отдавал Цзунькуну. Видя такое безграничное доверие и то, как толково сын распоряжается семейным бюджетом, Си Чэньи со временем полностью передал Цзунькуну бразды правления домашним хозяйством.
Поскольку поток больных не иссякал, Цзунькун, подобно своему отцу, перестал выходить на общественные работы, выплачивая артели регулярные денежные взносы. Отныне он полностью посвятил себя заготовке лекарственного сырья и помощи чете Цзань. Время от времени старый Синфан брал с собой в горы и долины крошечного Цзыэня, чтобы вместе собирать целебные коренья и травы. Мальчику не исполнилось и трёх лет, он ещё толком говорить не научился, а дед уже показывал ему, как прослушивать пульс и распознавать недуги. Удивительно, но непоседливый и шумный со всеми остальными, маленький Цзыэнь беспрекословно слушался старого доктора, выказывая редкое для его возраста прилежание.
В тысяча девятьсот восемьдесят первом году в уезде начали реабилитировать несправедливо осуждённых в годы смуты старых кадровых работников. Си Чэньи сразу же посоветовал Цзань Синфану съездить на родину, в Хубэй, разузнать обстановку и попытаться добиться посмертного оправдания для погибших родных. Брат с сестрой долго совещались и в конце концов решили, что долг перед памятью предков обязывает их пуститься в путь. И вот двое стариков, которым уже перевалило за восемьдесят, в сопровождении верного Си Цзунькуна отправились в дальнюю дорогу — навстречу своему прошлому.
http://bllate.org/book/35891/4477322
Готово:
