Окружающая обстановка, ставшая донельзя ненормальной, наконец вынудила юношу сделать шаг вперёд. Стеклоглазурная лампа вместе с его движением тоже слегка подалась вперёд. Юноша позвал несколько раз: от простого «эй» до уважительного «Старший», перебрал всё, что стоило и не стоило говорить, но не получил ни единого ответа.
Неизвестно, почудилось ли ему, но свет Стеклянной Лампады постепенно тускнел, а круг освещения сжимался, точно песочные часы, безмолвно подгоняя его к выбору.
Зрачки юноши мелко дрожали. Когда тьма вокруг поглотила свет, оставив лишь крошечный пятачок размером с чашу, он опустил руки и медленно двинулся в ту сторону, куда ушёл Цин Сюлань.
Другого выбора у него не было.
Сделав самый тяжёлый первый шаг, юноша почувствовал, что стало легче. Даже поблекшая Стеклянная Лампада вновь вспыхнула, словно одобряя его выбор.
Ты разве оставил мне выбор, лицемер! — мысленно выругался юноша, глядя на слегка покачивающуюся в воздухе лампу. Цин Сюлань лишь на словах дал ему два пути, на деле же оставил лишь одну дорогу, а всё остальное вокруг — лишь проекции, если попытаться на них ступить, то в кровь расшибёшь себе нос.
***
Примерно за палочку благовоний до этого.
Даже без Стеклянной Лампады Цин Сюлань мог свободно передвигаться во тьме. Его шаги были ровными, и, хотя позади него царил мрак, а юноша не спешил догонять, он не проявлял беспокойства. Он остановился перед бамбуковой рощей неподалёку от постоялого двора, откуда неясно пробивался тусклый свет свечей.
Цин Сюлань замер на месте, приподнялся на носках, и его тело плавно взмыло вверх. Он поджал правую ногу под левую, будто собираясь медитировать, но при этом левая нога не была подобрана и безвольно свисала в воздухе. Цин Сюлань медленно прикрыл глаза, дышал ровно и начал считать про себя.
Когда он дошёл до одной тысячи шестисот восьмидесяти одного, на извилистой тропинке показался крошечный огонёк. Хотя Цин Сюлань стоял спиной к тропе, он всё равно медленно открыл глаза, едва заметив это сияние.
Свет становился всё ярче и ближе, а вместе с ним доносилось и сбивчивое дыхание юноши.
Цин Сюлань плавно опустился на землю, обернулся и, посмотрев на подростка, мягко произнёс:
— Хорошее дитя.
Юноша отвернул голову и буркнул:
— Я не по своей воле.
— Это не важно. — Тон Цин Сюланя оставался ласковым, он протянул руку к юноше. В тот момент, когда тот решил, что к нему сейчас прикоснутся, руки Цин Сюланя скользнули мимо его лица и потянулись назад. Стеклянная лампа, парившая за спиной юноши, бесшумно превратилась в самый обыкновенный, вытянутый фонарь, похожий на тыкву, внутри которого теплилась догорающая свеча.
Цин Сюлань взял фонарь в левую руку, а правую протянул юноше.
Тот посмотрел на протянутую ладонь, помедлил, но в итоге не вложил в неё свою руку, а просто шагнул вперёд, показывая, что пойдёт следом.
Цин Сюлань взглянул на него, не придал этому значения, опустил руку и зашагал к постоялому двору.
Прежде чем свет свечей постоялого двора полностью поглотил сияние фонаря в руке Цин Сюланя, меховая накидка на его плечах растаяла, превратившись в потоки света. Он вновь принял свой прежний облик, а золотистые глаза постепенно погасли, став чёрными.
Пережив за полвечера столько страха и угроз, сколько иные не встречают за всю жизнь, юноша уже лишился сил на удивление. Даже когда Цин Сюлань у него на глазах совершил чудесное превращение, он лишь равнодушно поднял веки, а затем снова опустил их.
Увы, на этот вечер у него было намечено ещё одно испытание.
— Наконец-то вернулись, я уж почти уснул в ожидании!
Когда они подошли к постоялому двору, юноша услышал ленивый голос. Следом с крыши вспорхнула синяя бабочка размером с пол-ладони, испускающая мерцающий свет. И в то самое мгновение, когда юноша не знал, чему удивляться больше — тому, что бабочка светится, или тому, что она умеет разговаривать, — насекомое совершило у него на глазах собственное «превращение в человека».
Облако синей пыльцы взметнулось в воздух и попало юноше в глаза. Он резко зажмурился, почувствовав жгучую боль. Только собрался потереть глаза, как его запястье перехватили, а сверху раздался голос Цин Сюланя:
— Прибери свою пыльцу, иначе я не поленюсь помочь тебе очистить крылья.
Там, где юноша не мог видеть, за спиной Цин Сюланя возник гигантский водяной водоворот, сотканный из бесчисленных струй, — достаточно мощный, чтобы разнести в щепки весь постоялый двор. Цин Сюлань спокойно смотрел на Си Фаня, словно готовый в любую секунду утопить эту «слабую бабочку», стоило ей сделать лишнее движение.
Си Фань поднял голову, огляделся, с улыбкой поднял обе руки, показывая, что не опасен, и отступил на шаг:
— Не нервничай так, это же просто пыльца, а не яд. Гляди, малец-то жив ещё... Это твой сын?
Убедившись, что Си Фань не собирается нападать, потоки воды стихли и растворились в воздухе. Юноша почувствовал лишь прохладу, скользнувшую вокруг глаз, боль мгновенно улеглась, а рука, державшая его, разжалась.
Юноша осторожно открыл глаза и обнаружил, что видит необычайно ясно — даже цветы и травы, колышущиеся от ветра в темноте вдалеке, стали различимы.
Убедившись, что всё в порядке, Цин Сюлань отвёл взгляд и, лениво глядя на Си Фаня, ответил:
— Похоже, что так?
Услышав это, Си Фань со всей серьёзностью сложил руки на груди, оглядел их обоих и вынес вердикт:
— Не похож. Не говоря уж о внешнем сходстве, ты сам по себе не выглядишь как человек, обременённый семьёй. Скорее как небожитель — ты что, питаешься утренней росой и спишь на дереве утун?
Цин Сюлань поднял руку, гася фонарь, указал на землю и парировал:
— Если бы я был небожителем, то уже сейчас низверг бы гром, чтобы отправить тебя в Управление Инь-Ян.
Си Фань покачал головой и цокнул языком:
— Жестокий. — После чего обернулся к стоящему рядом подростку и спросил: — Как тебя зовут?
Юноша посмотрел на Си Фаня, но не ответил, вместо этого молча передвинулся ближе к Цин Сюланю. Хотя он не видел, кто именно лишил его зрения, он по разговору понял, кто здесь «злодей».
Услышав вопрос Си Фаня, Цин Сюлань вспомнил, что сам так и не спросил имени юноши, а называть его «мальцом» было не совсем удобно. Он слегка склонил голову и спросил:
— Как тебя зовут?
Юноша перевёл взгляд с Цин Сюланя на Си Фаня, помолчал пару секунд и ответил:
— Меня зовут Ин... Хэн.
— Хэн? Какой именно хэн? Как горизонталь, как вечность или как духэн? — Си Фань заложил руки за голову и, глядя в небо, принялся перечислять варианты.
Услышав знакомое название, юноша подтвердил:
— Как в духэн. — После чего боязливо покосился на Цин Сюланя.
На самом деле у него не было настоящего имени. Родители звали его то А-Бао, то Сяо-Бао, так и не успев дать полного имени. После их смерти он долго жил в Деревне Опадающих Цветов. В те времена деревня ещё не была такой пустынной, и повсюду росли цветы с мелкими фиолетовыми лепестками.
Однажды старик, проходивший мимо, заметил, как мальчик пристально смотрит на эти цветы, подошёл и объяснил: эти растения с фиолетовыми цветами называют духэн, а из-за формы листьев, напоминающих след лошадиного копыта, — маточным ароматом.
Видя, что мальчик с интересом слушает, старик присел рядом и заговорил, не умолкая. Он рассказывал о том, что некоторые называют духэн дужо, хотя это разные растения, и что в литературе их иногда не различают, а саму траву используют как символ «благородного мужа и мудреца».
А потом...
— Это имя нехорошее. — Цин Сюлань внезапно прервал его размышления. Его чёрные глаза слегка блеснули: — Духэн. О чём оно заставляет тебя думать?
Юноша на мгновение замешкался, а затем, подняв взгляд на Цин Сюланя, пробормотал:
— О доме... о цветах, и о... матушке.
При упоминании последнего слова, которое стало для него таким далёким, юношу передёрнуло, а глаза покраснели.
Свет в очах Цин Сюланя постепенно угас. Перед ним возник полупрозрачный вращающийся массив Восьми Триграмм. Цин Сюлань едва заметно покачал головой:
— Это имя лишь привяжет тебя к прошлому, помешает двигаться вперёд. Я заменю его для тебя.
Массив наполнился духовной силой, по нему заструились светлые узоры, а два бледно-золотых кольца, вращаясь в противоположные стороны, зависли над ним.
Однако для Си Фаня перед Цин Сюланем не было ничего. Он встретился взглядом с юношей, увидел в его глазах такое же недоумение, и они оба с изумлением уставились на внезапно замолчавшего Цин Сюланя.
— Если тебя опутают путы, имя которым — страх и кровь, я сожгу их истинным пламенем Алого Огня. — Спустя несколько мгновений тишины Цин Сюлань, прикрыв глаза, произнёс: — Если нищета и невежество, точно терновник, перегородят твою дорогу, я разрублю их острым клинком.
В такт словам Цин Сюланя сияние диска Восьми Триграмм устремилось к юноше. Тот почувствовал, как по телу разливается тепло, словно вся грязь, забившаяся в суставы, была вычищена дочиста. Тело стало лёгким, как пёрышко, а в душе воцарилась кристальная ясность, пустота и чистота.
Цин Сюлань открыл глаза, посмотрел на вращающийся диск, понаблюдал за ним пару мгновений и, наконец, произнёс нечто понятное для обоих присутствующих:
— Иди и слушай. Слушай голос всех десяти тысяч вещей этого мира. Слушай шёпот деревьев, рёв зверей. Слушай звуки людских радостей и горестей, внимай их стонам и слушай их ликование.
— Ты должен познать этот мир и должен познать самого себя.
— Отныне ты — Ин Тиншэн.
***
Когда сияние массива угасло, юноша всё ещё пребывал в безмолвном смятении и не выразил никаких мыслей по поводу нового имени.
Зато Си Фань, стоявший в стороне, поразмыслил пару секунд, кивнул, сложил два пальца и костяшками легко постучал юношу по лбу, разгоняя остатки тумана в его мыслях:
— Имя неплохое. Слушать, звук. Но всё равно... моё лучше.
http://bllate.org/book/35664/4411623
Готово:
