Он ел с аппетитом всё подряд, и здоровье его было отменным, но его маленький глупыш обладал хрупким телосложением, и если бы он вздумал питаться так же без разбору, было бы просто чудом сохранить здоровье.
Юноша всегда был послушен в присутствии чужаков. Посмотрев на утреннюю белую кашу, такую же, как и накануне, он нахмурил изящные брови, поджал губы, но всё же послушно уплел всю миску за обе щеки.
Се Юньчжао совсем не испытывал аппетита. Он отрешенно наблюдал, как Инь Минди ухаживает за юношей, и ему казалось, что столь привычные движения невозможно было освоить за один день.
Этот человек всю жизнь прожил в Степи, и даже если он в прошлом тайком наведывался в Чжунъюань, у него никак не мог появиться шанс проникнуть в Императорский дворец и повстречать Цзин Яня.
Наверное, он просто накручивал себя.
Допив кашу, юноша перевел взгляд на лепешки и мясо, лежавшие на циновке, облизнул губы и слегка заволновался: белая каша была невкусной, ему тоже хотелось мяса.
Инь Минди широко и счастливо улыбнулся, велев малышу посидеть спокойно, и сощурил глаза до ууузеньких полосок:
— Чего это генерал Се застыл? Ешьте давай всё подчистую, а то Сяо Гуай увидит и снова капризничать начнет.
Едва затихли эти слова, как этот степной волкодав вихрем набросился на большие блюда, стоило ему лишь раз махнуть рукой — и в мгновение ока лепешки с мясом исчезли в его желудке.
Се Юньчжао: «……»
И неужели этот полоумный дурапёс сможет как следует позаботиться о Цзин Яне?
Гу Цзинъянь широко распахнул глаза, глядя на пустые тарелки. Надув щеки, он с укоризной уставился на этого великого глупца, который не оставил ему ни крошки, и от злости принялся колотить его кулаками.
Раньше тот всегда оставлял ему самое лучшее, а теперь не захотел поделиться даже малостью. Неужели он разлюбил его?
— Лепешки невкусные, и мясо невкусное. Вот поправится Сяо Гуай, мы уедем в Степи и будем есть самую-самую вкусную жареную баранину, и пить самое-самое вкусное кумысное вино… — Великий глупец не защищался от ударов, позволяя слабым кулачкам возлюбленного опускаться на его тело. Но по мере того, как он говорил, ему вдруг показалось, что температура в шатре резко упала. Сообразив, что старший шурин всё еще сидит рядом, он с виноватым видом захлопнул рот.
Се Юньчжао с бесстрастным лицом продолжал есть. Видя, что Гу Цзинъянь стал чуть оживленнее, чем при их первой встрече, он чувствовал одновременно и радость, и горечь.
Радость — оттого, что на лице младшего брата наконец появился живой блеск и он больше не выглядел таким пугливым и сжатым в комок, как в тот момент, когда его только забрали из Холодного дворца. А горечь — оттого, что эта бурная реакция брата была никак с ним не связана: ребенок питал к нему сильнейшее недоверие и даже отказывался признавать в нем старшего брата.
Зная бы всё заранее, он сам отправился бы забирать его в Холодный дворец. Если бы первое, что увидел Цзин Янь, было его лицо, разве всё сейчас выглядело бы иначе?
Инь Минди поглаживал нежные белые пальцы своего возлюбленного. Заметив на лице старшего шурина выражение глубокого раскаяния, он потер нос и промолчал.
Даже отправься за ним в Холодный дворец сам шурин, их маленький Сяо Гуай всё равно не стал бы так легко расставаться со своей подозрительностью. Самому Инь Минди в прошлой жизни потребовалось столько сил, чтобы заставить маленького глупыша открыть сердце и принять его, а шурин хотел добиться своего с первой же встречи — пожалуй, он чересчур недооценивал настороженность Сяо Гуай.
Цыплёнок действительно может привязаться к наседке, которую увидел первой, но тут еще важно, что это за наседка охраняет цыплёнка.
Тьфу, да он вовсе не наседка! Он — самый резвый орел в Степи, орел, способный насмерть заклевать любого, кто посягнет на цыплёнка!
Защищающий своего любимца орел, дождавшись, пока старший шурин закончит трапезу, почтительно проводил его до выхода из шатра. Оглушенный налетевшим северным ветром, он поспешно опустил полог, а затем ударил себя кулаком в грудь и пообещал:
— Генерал Се, ступайте в город со спокойной душой, я хорошенько позабочусь о Сяо Гуай.
Кончики пальцев Се Юньчжао едва заметно дрогнули, он поднял взгляд:
— Сяо Гуай?
Инь Минди недоуменно моргнул:
— Разве Цзин Янь недостаточно хорош?
Се Юньчжао больше ничего не сказал, лишь окинул его долгим, тяжелым взглядом, после чего подошел к боевым стягам, вытащил вонзенный в снег меч и, шагая против ветра и метели, покинул главный лагерь.
Юнь Эрцин прятался у соседнего шатра, воровато вытягивая шею. Увидев, что вышедший оттуда степной вождь не лишился ни рук, ни ног, он решил, что их молодой господин, вероятно, просто опасался, как бы младший господин не увидел его свирепую сторону, и теперь все грехи аккуратно записывал в книжечку, намереваясь свести счеты осенью.
— Главнокомандующий Инь, отвар готов.
Мягкосердечный, слабый здоровьем лекарь подошел ближе, держа в руках черную как смоль пиалу с лекарством. Помимо отвара, он принес еще и леденец, который вчера специально раздобыл по пути в город.
— Маленький господин боится горечи, но и сахара слишком много давать нельзя, сгодится и по одной штуке за раз. Главнокомандующий Инь, обязательно припрячьте их как следует.
Инь Минди охотно пообещал всё исполнить. Опасаясь, что отвар остынет, он поспешно нырнул в шатер, думая про себя, что его маленький глупыш вовсе не жалует никакие леденцы, да и пить лекарства его никогда не приходилось уговаривать.
Малыш с малых лет хлебнул столько горького, что горькое и терпкое зелье, от которого других воротило, казалось ему самым обычным приемом пищи.
За едой он порой еще мог покапризничать, а вот лекарство пил безропотно — уговоры требовались лишь тогда, когда ему становилось совсем худо.
Инь Минди вздохнул, помешивая ложкой черную жижу и убедившись, что на дне не осталось гущи, протянул пиалу Гу Цзинъяню. Дождавшись, пока тот послушно осушит всё до дна, он платком вытер капли отвара с уголков его губ:
— Сяо Гуай, тот человек снаружи и правда твой старший брат. Он не умер, он всё это время был жив.
Длинные ресницы юноши чуть задрожали, и он упрямо произнес:
— Старший брат умер. Он сейчас на небесах.
— Но даже умерев, можно снова вернуться к жизни.
Инь Минди опустил пиалу, пытаясь растолковать своему маленькому глупышу мысль о воскрешении из мертвых: раз уж даже после смерти возможно возродиться, то тем более жив Се Юньчжао.
Хотя он прекрасно знал, что подобные чудеса воскрешения из мертвых от века и доныне случались лишь с ним двоим и его маленьким глупышом, и вряд ли что-то подобное повторится в будущем.
Гу Цзинъянь опустил голову, его глаза вмиг покраснели, а в голосе прорезались слезы:
— Но если старший брат жив, то на небесах останется только матушка.
Юноша не желал принимать то, что брат все еще жив. Он мало что мог удержать в памяти, но слова, сказанные матерью перед смертью, прочно вросли в его сознание за столько прошедших лет.
Матушка говорила, что старшему брату было слишком одиноко, и она отправляется на небесах составить ему компанию.
Раз старший брат на небесах, как же он может быть жив?
В глазах юноши заплескалась влажная дымка, и он ни за что не хотел верить, что тот человек, которого он видел только что, — его кровный брат. Он ведь уже большой мальчик и не станет отнимать у брата матушку, а брату не позволено капризничать и возвращаться с небес, не позволено оставлять матушку одну-одинешеньку на небесах.
http://bllate.org/book/35508/4390901
Готово:
