— Это у тебя температура поднялась, ты просто раскалился, сам подумай!
Бай Муму отвернулся, прячась, его пухлые щеки надулись. Обиженно и смущенно возражая, он, напротив, от любых попыток оправдаться чувствовал себя лишь неувереннее, а его дыхание сбилось на полуслове.
— Если я и раскалился, то исключительно от твоих штучек. У каждого долга есть кредитор, у каждого зла — зачинщик, так что тебе и отвечать. Дай мне рассмотреть получше.
Тань Синъе с наглым видом обхватил его за талию, не оставляя и шанса на побег.
Бай Муму попытался вырваться, но в теле совсем не осталось сил — он сделался настолько мягким, что едва держался на ногах. Бедняге оставалось лишь поникнуть и смириться: поджав губы и недовольно бормоча что-то себе под нос, он в конце концов послушно ослабил сопротивление, позволяя себя разглядывать.
Взгляд Тань Синъе сосредоточился на том самом узоре, что от жара тела едва заметно проступил на коже: крошечная бычок-криветка примостилась рядом с его собственным именем — спрятанная так глубоко, но с такой искренностью.
Он помолчал пару мгновений, кадык его легко дернулся. Больше сдерживаться Тань Синъе не мог: подавшись вперед, он внезапно приник к этому источнику тепла, касаясь его губами.
— М-м-м!..
Все тело Бай Муму вмиг окостенело, чувствительная кожа покрылась мелкой дрожью, а сам он от неожиданности затаил дыхание, впившись пальцами в ткань на чужой спине.
Его глаза вмиг затуманились влагой. Охваченный смесью стыда и паники, он давил в горле обрывки сдавленных стонов, а его тело окончательно обмякло, лишаясь всякой опоры, так что оставалось лишь полностью повиснуть в чужих объятиях, отдаваясь на волю наглеца.
Дымка сновидения внезапно треснула и рассеялась. Тань Синъе резко открыл глаза, приходя в себя; его грудная клетка все еще вздымалась от неровного дыхания, в сердце теплился нерастраченный след нежного манящего тепла, а на висках выступила испарина.
Его пальцы машинально скомкали простыню, а на душе остался тягостный осадок недоумения: в ночном кошмаре или сне — тот юноша обладал несравненной красотой, а каждое прикосновение и крошечная деталь их близости казались до одури реальными.
И хотя картины того, как они обнимались, дурачились и прятали тайные татуировки, стояли перед глазами так живо, разглядеть это лицо от начала и до конца так и не удавалось. Оно было окутано зыбкой дымкой, не позволяя уловить ни единого очертания, и как бы он ни размышлял, причины ускользали от него.
В больничной палате пахло лекарствами, свет был мягким. Дополнительную койку рядом приставили для того, чтобы присматривать за ним после недавнего внезапного обморок, чтобы было удобно наблюдать за состоянием вблизи.
Фу Вэньян поддался вперед, заглядывая к нему, и, заметив его отрешенное выражение лица и оставшееся во взгляде смутное сонное марево, тут же презрительно хмыкнул, принявшись отпускать шуточки:
— Твою мать, Гучжэнь, только глянь на его рожу: щеки горят, сам сам не свой. небось, только что видел какой-то сладострастный сон? Точно ведь, только что был нормальный и вдруг брякнулся без чувств — видать, в грёзах так заигрался, что возвращаться не захотелось?
Цяо Гучжэнь, отдыхавший на главной койке, услышав это, выровнял дыхание: хотя лицо его все еще оставалось бледным, он тоже изогнул губы в ухмылке, подхватывая насмешку:
— И впрямь похоже. Как удачно, что я, старик Цяо, искушен в сердечных узлах и снах — не хочешь, чтобы я хорошенько растолковал твое сновидение и поведал, какие романтические тайны в нем таятся?
Их слаженные подначки залетали прямо в уши. Разум Тань Синъе и без того мутился от невозможности разглядеть лицо юноши, так что он злобно и холодно оборвал их:
— Валите к черту, хватит нести тут всякую чушь и трепаться от скуки.
Во сне все принадлежало лишь ему и тому безымянному юноше — их сокровенная, тихая нежность, а ощущения были до того живыми и пронзительными.
Разве можно было позволять другим превращать это в шутку? На сердце залегло тяжелое, давящее чувство раздражения, отягощенное неразгаданной загадкой стертого лица, от которой никак не получалось отделаться.
Тань Синъе полежал немного, но странная тоска и ощущение абсолютной реальности никуда не девались. Ворочаясь с боку на бок и не в силах заснуть, он в конце концов повернулся набок.
Посмотрев на сидевших у кровати Фу Вэньяна и Цяо Гучжэня, он произнес:
— У меня к вам обоим вопрос. Если... если мне постоянно снится один и тот же человек? Причем все настолько реально, вплоть до мельчайших деталей общения, хотя в реальной жизни я никогда его не встречал... Что это вообще значит?
Фу Вэньян, уткнувшись в телефон, даже не поднял головы и отмахнулся:
— Твою мать, а что это еще может быть? Обыкновенный влажный сон, о чем думаешь днем, то и снится ночью. Тебе просто делать нечего, вот баб и захотелось до безумия.
Цяо Гучжэнь, прислонившись к изголовью больничной койки, бросил с подтекстом:
— Часом, не приснилось ли тебе... кое-что особенно интимное?
Щеки Тань Синъе слегка порозовели. Он закусил губу и с серьезным видом кивнул:
— Угу. Очень интимное. А теперь взгляните-ка сюда.
С этими словами он протянул руку и слегка оттянул рукав на правой руке, а в его взгляде мелькнуло нетерпение.
Фу Вэньян, чье любопытство было раздразнено до предела, приподнял бровь:
— Чего глядеть? Цветочков на руке наколол?
— Я не шучу.
Тань Синъе приподнялся на локте, игнорируя остававшуюся в теле слабость, и решительно принялся разминаться.
Сначала он поднял руки, разминая мышцы, затем согнулся в пояснице и присел — все движения вышли резкими и быстрыми, превратившись в неистовую разминку.
Вскоре на висках выступила испарина, а кожа на правой руке разогрелась и запылала от прилива крови.
Прошло всего мгновение, как на прежде чистой правой руке стали проступать термочувствительные линии: четкий силуэт бычка-криветки, а рядом — изящные мелкие символы «Бай Муму», отчетливо вырисовывавшиеся на сгибе локтя.
Глаза Фу Вэньяна округлились. Он резко вскочил на ноги и, тыча пальцем в татуировку, завопил во всю моль:
— Твою мать! Бай Муму?! Тань Синъе, ты какого черта это набил?! Когда успел?! Почему я ни черта не знаю?!
— До восемнадцати лет.
Тань Синъе опустил взгляд на татуировку, в его глазах застыло полное замешательство:
— Когда именно — не помню. Но мы же с вами с самого детства не расставались, изо дня в день вместе ходили на учебу и тренировки, как такое могло...
— Быть не может!
Цяо Гучжэнь тоже нахмурился, обрывая его:
— Мы тогда торчали вместе целыми днями, водой было не разлить. Если бы такое произошло, мы с Вэньяном разве не заметили бы? Ты либо перепутал, либо тебя кто-то подогрел и уговорил набить эту дрянь?
Глядя на их растерянные лица, Тань Синъе сглотнул вставший в горле ком, и странное чувство в груди стало еще удушливее.
В его памяти подобных воспоминаний не было и в помине, но татуировка существовала на самом деле — прямо на его теле, столь же неотвратимо и реально, как тот проклятый сон, в подлинности которого невозможно было усомниться.
Он тихо повторил, охваченный глухим непониманием:
— Вот именно поэтому всё и странно.
В застенках снов ты на такое способен?
Фу Вэньян уставился на четко проступившую татуировку, а затем перевел взгляд на ошеломленного Тань Синъе. В его голове мелькнула дикая догадка, и он, почесав затылок, с полусерьезным видом заголосил:
— Черт, да ну нахрен! А вдруг ты вообще никакой не Тань Синъе? Вдруг тебя подменил какой-то самозванец?!
— Вали к черту, какой еще самозванец.
Тань Синъе сердито зыркнул на него и потер начавшие пульсировать виски — это предположение лишь сильнее растревожило странный осадок у него на душе.
Заметив это, Фу Вэньян умерил свой шутливый пыл, прочистил горло и, понизив голос, изрек с абсолютно серьезным видом:
— Да шучу я. Но вообще, я читал в романах... кхм, дескать, у некоторых людей души от рождения расколоты надвое: одна половина здесь, а другая болтается где-то на чужбине.
И если та сторона вот-вот загнется и отбросит конки, то здешний ты неизбежно словит ментальный сбой, и с головой начнет твориться всякая дичь.
Эта фраза на удивление точно попала в самую суть.
— Меньше читай всякую хрень.
Тань Синъе нахмурился, поднимаясь с кровати, и небрежно дернул тонкое одеяло, переводя тему с явным раздражением в голосе:
— Моя койка выглядит просторной. Вместо того чтобы тесниться на той убогой раскладушке рядом, лучше ложись сюда.
С этими словами он указал на только что освобожденное им место, а в глубине его глаз пряталось раздражение от нежелания продолжать этот разговор — ему явно претило развивать бредовые бредни о расщеплении душ.
Фу Вэньян подавился от такого приема и, вскинув бровь, подколол:
— Ого, то есть я тебе надоел и ты меня выгоняешь? Ладно уж, раз так, я беззастенчиво займу твое место — хоть кто-то избавит тебя от необходимости прятать свои ночные грёзы и страдать в одиночку, когда некому и слова сказать.
Цяо Гучжэнь сидел, прислонившись к подушкам, и едва заметно изогнул губы, ничего не отвечая, но и не пытаясь остановить их перепалку.
Он долго вглядывался в ту самую четкую строчку букв на руке Тань Синъе. Его брови слегка сошлись на переносице, а беззаботное выражение лица понемногу стерлось.
— А ведь не исключено. На свете полно вещей, которые не объяснишь простой логикой. Ну и что еще было в твоем сне? Вряд ли же там царила абсолютная пустота.
Кадык Тань Синъе дернулся, и он мгновенно умолк. Его щеки покрылись еле заметным румянцем, взгляд ускользнул в сторону, и он долго не мог выдавить из себя ни звука.
Образы из сновидения были чересчур яркими: окутанная паром ванная комната, послушный малыш, растаявший от нежности, шепот губами о кожу, спрятанная татуировка...
А еще бесчисленные объятия, поцелуи, капризы и ласки — каждый кадр обжигал так сильно, что думать о нем детально было страшно, не говоря уже о том, чтобы вывалить все это в лицо двоим закадычным друзьям.
Стоило Фу Вэньяну заметить его смущенный и мятущийся вид, как в нем тут же проснулся азарт, и он подался вперед:
— Ого, неужели стыдно признаться? Дай-ка угадаю — во сне вы только и делали, что обжимались, тискались и чмокались в губы, да?
Тань Синъе резко вскинул голову и зыркнул на него:
— Фу Вэньян! Заткнись.
— Опа, в точку попал?
Фу Вэньян с преувеличенным драматизмом откинулся назад с видом озарения, хлопая себя по бедрам и цокая языком:
— Твою мать, Тань Синъе, ты же вечно строишь из себя перед нами бесстрастного святошу с ледяной рожей наперевес.
Девчонкам воду подать западло, а сам-то? Втихаря во сне вон как отрываешься! И лапаешь, и тискаешь, и чмокаешь налево и направо... Ну и конспиратор же ты, братец!
Цяо Гучжэнь тоже не удержался от улыбки и, слабо опираясь на изголовье, неторопливо добавил язвительное словечко:
— Вечно ты выглядишь так, будто тебе плевать на все на свете, а оказывается, все эмоции уходят в сны.
— Кончайте нести чушь оба.
Тань Синъе провел ладонью по лицу, пытаясь загнать жар обратно, но перед глазами то и дело всплывал залившийся краской, разомлевший от стыда Бай Муму и его фраза: только для тебя одного. Воспоминания повторялись раз за разом, будучи до одури не похожими на галлюцинацию.
Он опустил глаза на правую руку: термочувствительный рисунок еще не до конца исчез, и контур бычка-криветки вместе с именем «Бай Муму» тихо покоился на коже. В памяти не было ни следа от нанесения этой татуировки, однако тело помнило каждый мельчайший нюанс.
Фу Вэньян снова подполз ближе, чтобы приглядеться к узору, и восторженно цокнул языком:
— Бай Муму... Само имя звучит так мягко, наверное, сущий красавчик? Раз ты запомнил его до такой степени и даже втайне увековечил на собственной шкуре, если такой человек и правда существует наяву, ты же его просто на руках носить будешь?
http://bllate.org/book/35483/4388006
Готово:
