Он подхватил меня на руки, усадил в карету, и я снова забился в его объятиях. Действие лекарства вызывало жар и сильную усталость, из-за чего я пребывал в полудреме. Запах его тела приносил успокоение, но именно от этого покоя мой еще стоявший член инстинктивно терся о него.
Я знал, насколько жалко выгляжу сейчас, но у меня уже не оставалось выбора — охваченный безумием рассудок требовал разрядки.
Я долго ерзал, но он никак не реагировал. Если так тереться всю ночь, толку может и не быть. Не в силах даже открыть глаза, я лишь издал недовольный стон — мне казалось, от этого станет чуточку легче.
Лишь спустя долгое время он тихо рассмеялся, склонившись к моему уху, и с легкой насмешкой прошептал:
— Хочешь? Сейчас нельзя...
С этими словами он слегка постучал пальцем по нефритовому фаллоимитатору, остававшемуся в моем заднем проходе:
— Сперва вытащим это, иначе потом, когда кончишь, вытаскивать будет еще больнее.
— Мгм... — от этого тычка меня пронзила острая боль, заставившая разом протрезветь. Я прикусил язык, умолк и больше не терся о него. Я понимал, что он прав...
Карета ехала неизвестно сколько времени, пока наконец не добралась до Дворца Цинъян. Необходимость поселиться в логове врага вызывала у меня неприятный осадок.
И Линьао вынес меня из кареты на руках, направился вглубь дворца и приказал сопровождающим позвать Мо Яня в Беседку Вэйян.
О Мо Яне я был наслышан. У него имелся младший брат-близнец по имени Мо Хай, но, несмотря на близнецовое сходство, говорили, что внешне они абсолютно не похожи. Оба они служили правой и левой руками И Линьао, иные же утверждали, что они близки как родные братья. Впрочем, меня это мало интересовало.
Комната была наполнена тонким ароматом сандала. Осторожно уложив меня на кровать, И Линьао присел рядом. Я с трудом приоткрыл глаза и посмотрел на него.
Он пригладил рукой мои растрепанные волосы и тихо произнес:
— Всё в порядке, не бойся.
Я снова закрыл глаза. Боли я не боялся; меня пугала его нежность — нежность и забота, перед которыми я был совершенно беззащитен. По правде говоря, он мог бы вообще не обращать на меня внимания. Каких бы людей я ни оскорбил, какому бы обращению ни подвергся, он имел полное право оставаться глух и слеп ко всему этому. Ведь между нами не существовало никакой глубокой связи: я — бродячий певец, он — гость...
Но сегодняшняя сцена зарождала в моем сердце тревогу. Мне хотелось любить его, хотелось нежиться в даримом им тепле, однако я не смел... Я знал, что ничем хорошим это не кончится, а потому затевать подобное было изначально нельзя.
— Линьао, говорят, ты притащил кого-то раненого? — звонкий голос разнесся по комнате с самого порога.
И Линьао ничего не ответил, лишь уселся в изголовье кровати, прижал меня к себе и начал осторожно стягивать простыню, в которую я был завернут. Мои ослабевшие руки все же ухватились за край сползающей ткани, и я едва заметно покачал головой в знак отказа, снова закрыв глаза — видеть его выражение лица мне больше не хотелось.
— Ничего страшного, у Мо Яня прекрасные навыки целителя, я попрошу его осмотреть твои раны, — мягко, словно обсуждая какое-то дело, заговорил он. — Мо Янь — свой человек, не стоит смущаться.
Я знал: если он потянет сильнее, мне с ним не совладать. Но мне ужасно не хотелось, чтобы кто-то чужой видел мое оскверненное и растерзанное тело... Какими бы ни были причины. Я не произнес ни слова, лишь крепко цеплялся за простыню, выражая молчаливый отказ.
— Это... — заметив, что ни я, ни И Линьао не собираемся уступать, подал голос Мо Янь.
— Юэ-эр немного ранен, звать кого-то со стороны неудобно, взгляни сам, — объяснил И Линьао, продолжая пытаться разжать мои пальцы.
— Я-то с радостью помогу, но твой Юэ-эр, кажется, не желает мне показываться, — с легкой насмешкой в голосе протянул он, обращаясь то ли ко мне, то ли к И Линьао.
Независимо от того, с каким умыслом говорил он, я воспринял это слишком близко к сердцу. Стоило Мо Яню бросить это двусмысленное твой Юэ-эр, как мое сердце пропустило удар — стало одновременно и стыдно, и как-то радостно.
И Линьао, судя по всему, не придал значения этому твой и ничего не стал объяснять. Лишь тихо усмехнулся:
— С чего это у тебя столько болтовни? Ступай лучше принеси свое лучшее мазильное средство от ран.
— Разве нужно было мне об этом напоминать? Раз уж ты привел человека, разве стану я использовать дрянные лекарства, верно ведь?
— Мгм.
Согласившись с Мо Янем, И Линьао вновь перевел взгляд на меня:
— Юэ-эр, не упрямься.
Я по-прежнему игнорировал его.
— Эту рану нельзя запускать.
Он надавил на меня чуть сильнее.
Я молчал с закрытыми глазами.
— Ха-ха-ха... — смех Мо Яня вклинился в мое молчаливое сопротивление. — Линьао, похоже, ты нарвался на достойного соперника.
И Линьао тоже умолк.
— Линьао, не надо так на меня пялиться, я же ничего дурного не сказал.
В сдержанном смехе Мо Яня послышалась доля обиды.
После некоторого молчания в таком тупике он тяжело вздохнул и уложил меня на постель.
Я лежал на боку, чувствуя себя совершенно потерянным, а в груди поднималась волна раздражения. Мне не хотелось доставлять ему хлопот и зависеть от его заботы, но вместе с тем подсознательно тянуло требовать большего. Не хотелось показывать свой нрав перед ним, но и следовать его воле я тоже был не намерен.
Все смешалось. Я даже не понимал толком, чего хочу, от чего отказываюсь и чего пытаюсь избежать...
Этот мятежный хаос в мыслях рассеялся от легкого прикосновения прохлады. Глаза накрыли куском ткани и завязали узел на затылке; судя по прохладной гладкости, это был шелк или что-то подобное.
— Не смотри и не думай ни о чем, я буду рядом, — теплые губы оставили поцелуй на моем лбу, окончательно успокаивая еще трепетавшее сердце.
Больше не сопротивляясь, я позволил ему сдернуть простыню, прикрывавшую тело. Мои ноги были разведены и согнуты в коленях, постыдное место оказалось выставлено напоказ, а член по-прежнему оставался возбужденным и опухшим. Хотя раны я не видел, одно лишь воображение заставляло меня желать провалиться сквозь землю от стыда.
— Ну как? — очевидно, этот вопрос адресовался Мо Яню.
— Ничего серьезного, просто вытащить наружу. — Мо Янь на мгновение замолчал и добавил: — Правда, тут нужен особый подход.
— Я знаю.
И Линьао крепко сжал мою руку. Я же уткнулся лицом в подушку, словно пугливый страус, а сердце колотилось как безумное.
Тишина продлилась недолго. Нефритовый фаллоимитатор в заднем проходе попытались чуть сдвинуть — движение было небольшим, но боль от потревоженной раны заставила меня глухо застонать.
— Поаккуратнее, — низким голосом напомнил И Линьао Мо Яню, продолжавшему осмотр.
— Знаю. Ты пока займись его передком, а с тем я разберусь по ходу дела.
Раздался тихий звон фарфоровых баночек, и Мо Янь добавил:
— И ты тоже не груби.
Крепкая рука И Линьао со чёткими костяшками пальцев нежно погладила меня по щеке — простое утешение, сопровождаемое тихим смешком:
— Скоро всё закончится.
С этими словами его пальцы ущипнули соски на моей груди, то слегка надавливая, то отпуская.
— Мм... не надо... — я с трудом хмурил брови; это тело сейчас было совершенно неспособно выдержать хоть какие-то ласки, и без того взбудораженная похоть налилась новой силой.
Он не остановился, напротив, перешел к более решительным действиям: обхватил рукой мой член и принялся медленно, но уверенно двигать ладонью вверх-вниз.
— Нет... не нужно... — желание жгло до боли, но выброса не происходило, рассудок балансировал на грани краха. Если бы я кончил от его прикосновений, это еще можно было бы пережить, но здесь находился Мо Янь — пусть глаза и были завязаны, на душе оставался тяжелый осадок.
И Линьао взял в рот мою мочку уха, легонько покусывая ее, и вкрадчивым шепотом произнес:
— Не думай ни о ком другом, думай только обо мне. Подчинись своим желаниям, скажи, что хочешь...
— Мх... ах... — да, я хотел... Тяжелое прерывистое дыхание выдало мою ложь с головой. Застывший на выходе воск и невыносимый жар в теле заставляли меня погружаться в эту болезненную сладость. В мыслях был только он, только даруемое его ласками наслаждение, только соблазнительные нотки в его низком голосе. Я думал о нем... думал...
— Не скажешь? — зловещий смешок, полный влажного тепла от дыхания, коснулся самого уха, а движения пальцев ускорились.
Я не знал, кому проиграл: ему? Самому себе? Или этому телу, напичканному отравой? Как бы то ни было, я пал...
— Хочу... мн... хочу... — близкие к плачу мольбы срывались с губ, умоляя о даровании разрядки.
Одной рукой он прижал и зафиксировал мой торс, а второй ускорился на члене, резким движением проталкивая пальцы сквозь застывшую пробку на самом кончике.
— А-а-а... — в тот самый миг, когда наступило долгожданное освобождение, Мо Янь с усилием вытянул из заднего прохода нефритовый стержень. Колоссальное наслаждение смешалось с разрывающей болью, казалось, стенки кишечника выворачивают наизнанку, тело забилось в неконтролируемой дрожи, выгнулось дугой в предельном напряжении, а затем перед глазами померкло, и я потерял сознание.
Снова сон... Или, пожалуй, нет. Ледяная пещера в задних горах Виллы Кленового Аромата — место упокоения приемного отца.
— Я очень любил Сюэ, он был единственным человеком, которого я по-настоящему любил, — глядя на ледяной гроб приемного отца, произнес Мо Хань, обращаясь к стоявшему за его спиной мне.
Сюэ, о котором говорил Мо Хань, и был моим приемным отцом — Цянь Цзюэсюэ.
— Но я должен был убить его. Не ради тех праведников из мира цзянху, что пали от его меча — мне плевать на них, но... — он замолк, словно пытаясь усмирить бушующие внутри чувства. — Мой отец тоже погиб от его клинка.
Я хранил молчание.
— Вообще-то, по мастерству боевых искусств я вовсе не обязательно превосходил Сюэ, поэтому, обнажая против него меч, я был готов расстаться с жизнью. — Он шагнул ближе к ледяному гробу. — Я не знал, что тогда он полностью лишился внутренней энергии, иначе...
— Приемный отец не стал бы убивать без причины.
По сравнению с Мо Ханем я выглядел куда более спокойным. Хотя порой совладать с этой техникой боевых искусств было непросто, до безумия и бессмысленной резни доходить не случалось.
— Сюэ ведь наверняка говорил тебе не поддаваться чувствам и все в таком духе? — хоть это и был вопрос, звучал он уверенно.
Я не стал отрицать.
— В словах Сюэ был свой смысл, но разве могут люди жить без чувств? — Мо Хань обернулся и посмотрел на меня. — Цзюэ Юэ, отыщи того, кого стоит полюбить, и полюби по-настоящему.
В его словах сквозила легкая улыбка и неподдельная искренность. В тот момент мне показалось, что я уже не так сильно ненавижу его.
Я знал, что приемный отец любил его, любил всегда... Иначе разве позволил бы так легко себя убить, позволив Мо Ханю исполнить долг сыновней мести и избавиться от этого груза?
Я также верил: приемный отец наверняка знал, что Мо Хань тоже любил его... Иначе с чего бы ему доверять меня ему, с чего бы вручать ему будущее Виллы Кленового Аромата?
Я не стал говорить лишнего. Бросив лишь тихое «береги себя», я покинул ледяную пещеру.
Сквозь пелену забытья до меня донесся голос приемного отца: Мой Юэ-эр должен оставить чувства для себя самого. И тут же сменился словами Мо Ханя: Цзюэ Юэ, отыщи того, кого стоит полюбить, и полюби снова.
Две фразы, две тени непрерывно звучали, сменяя друг друга в ушах... постепенно отдаляясь... исчезая... Я открыл глаза.
Тело ломило от слабости, в висках пульсировала тупая боль. С трудом приподнявшись на локтях, я откинул тонкое одеяло с золотой каемкой. Меня уже переодели и привели в порядок: на мне была белоснежная нижняя одежда из нежнейшей мягкой ткани — удобная и теплая.
Обстановка в комнате оставалась простой, но продуманной до мелочей. Столы, стулья, кушетка и полог кровати были вырезаны из благородного дерева — все выглядело изящно и со вкусом. Одеяла и марлевые занавеси из первоклассного шелка лишь подчеркивали роскошь.
Аромат сандала стоял всё такой же тонкий, подтверждая, что меня не переносили в другую комнату.
— Очнулся?
Неизвестно когда вошедший И Линьао всё так же был облачен в белые одежды, поражая своей ослепительной красотой.
— Да... — я кивнул, и только издав звук, понял, насколько охрип мой голос.
Он подошел к постели и протянул руку, касаясь моего лба:
— Жар вроде спал, пара отваров — и все пройдет.
Я смущенно попытался увернуться от его руки, потому что одно лишь прикосновение этих пальцев невольно возвращало воспоминания о моем постыдном беспамятстве той ночью.
— Благодарю вас... — я слегка приподнялся, отдавая должное. — Доставил вам хлопот.
— Отдыхай здесь спокойно, Цзюнь Фэю я уже отправил людей передать весть, — усевшись на край кровати и подтягивая мне одеяло, неторопливо проговорил он.
— Спас...
— Не надо больше благодарностей, излишне.
Он прижал палец к моим губам, обрывая на полуслове.
Без слова спасибо я и вправду не знал, что сказать — все те заученные в публичном доме манеры общения с клиентами словно выветрились из головы.
— Проголодался? Давай поедим чего-нибудь.
Убрав растрепавшиеся пряди волос мне за уши, он продолжил:
— Точно не знаю, что ты любишь, но в прошлый раз в доме терпимости я видел, как ты ел свиные ребрышки с кашей, поэтому велел приготовить.
— Благ...
Очередное «спасибо» застряло в горле, и мне пришлось сглотнуть его обратно.
Он усмехнулся, бросил слово прислуге за дверью, и вскоре в комнату внесли пиалу с дымящейся кашей из ребрышек.
— Давай я покормлю.
Забрав фарфоровую пиалу из рук служанки — та отвесила поклон и бесшумно удалилась, — он сказал:
— Она долго томилась, попробуй.
С этими словами он зачерпнул половину ложки и поднес к моим губам.
С первого взгляда было очевидно, что чужих он никогда не кормил: кто же подает такое горячее блюдо, предварительно не подув? Но раз уж я ел чужое и жил в чужом доме, права на капризы не имел, так что пришлось самому остужать кашу и лишь потом отправлять ее в рот.
На самом деле я был ужасно голоден, но аппетита почему-то не ощущал, да и каша казалась совершенно безвкусной.
Заметив, возможно, что я нахожусь в замешательстве из-за жара, он стал аккуратно подувать на каждую ложку перед тем, как дать мне попробовать, проявляя неожиданную заботу.
Съев чуть больше половины, я покачал головой, отказываясь от продолжения. Он не стал настаивать, поставил пиалу на стол и вновь присел на край кровати.
— Еще болит?
Я покачал головой. То ли лекарство оказалось первоклассным, то ли раны в интимном месте действительно затянулись, осталась лишь тупая распирающая теплота.
— Что-нибудь еще беспокоит?
— Голова болит...
Ноющая боль в висках вызывала сильное раздражение.
— Ты проспал трое суток, жар никак не спадал, температура держалась высокой, немудрено, что болит голова.
Устроившись в изголовье кровати, он приподнял меня так, чтобы моя голова покоилась на его коленях, и принялся аккуратно массировать ноющие виски.
Трое суток... Долгий же выдался срок, не мудрено, что тело затекло. Я старательно гнал от себя мысли о проявленной И Линьао заботе и нежности. Если я не способен следовать словам приемного отца о том, чтобы не любить, значит, поступлю так, как советовал Мо Хань — отыщу того, кого стоит любить. Я понятия не имел, является ли И Линьао таким человеком, и хотя мог дать себе шанс проверить это, позволять себе утонуть в чувствах я не смел.
Еще трое суток я провел в постели. Кроме И Линьао и заглядывавшего ежедневно Мо Яня, я больше никого не видел.
Мо Янь оказался человеком исключительно общительным и разговорчивым, казалось, он мог найти общий язык с кем угодно. Про случившееся в тот день он не обронил ни единого слова, ведя себя так, будто ничего и не было, что избавило меня от лишней неловкости. Разумеется, ума ему было не занимать: когда он коротал со мной время за беседой в минуты скуки, то никогда не касался дел Дворца Цинъян, а рассказывал байки о других сектах или чужеземные предания. Из его слов становилось очевидно, что он человек начитанный и повидавший немало мест.
— Как самочувствие сегодня? — голос Мо Яня по-прежнему звучал бодро.
— Мгм, уже всё в порядке, спасибо тебе.
Сидя на кровати, я отложил взятое у И Линьао «Рассуждение о поэзии» и слегка улыбнулся.
— Ну и отлично.
Проведя дежурный осмотр пульса, он кивнул:
— Еще несколько дней на восстановление, и можно будет считать себя здоровым.
Подобные речи он заводил уже третий день кряду... Что вообще означали эти «несколько дней»?
— Можно мне выйти прогуляться?
Сидя в четырех стенах, я скоро совсем заплесневею.
— Куда собрался?
Он не стал с ходу отказывать, судя по всему, от перспективы вечного заточения в комнате я был свободен.
— Да просто пройтись, куда угодно.
Лишь бы не оставаться в этом помещении.
— Линьао отлучился, а поручить кому-то другому приглядывать за тобой он вряд ли доверится. — Поразмыслив немного, Мо Янь добавил: — Хочешь, я составлю тебе компанию и проведу в сад?
— Не отвлеку тебя от дел?
В конце концов, он человек занятой, и если из-за меня пострадают его обязанности, мне было бы неудобно. К тому же оставалось еще одно вероятное объяснение — за мной банально присматривали. Все-таки я чужак, и предосторожности с их стороны вполне закономерны; сунься я куда не следует, оправдываться потом придется долго.
— Ничего страшного, сегодня я как раз свободен.
С этими словами он выудил из шкафа плащ:
— Одежда Линьао тебе великовата, а этот плащ для него мал, так никто его и не трогал. Надень пока его, а завтра я велю Линьао сшить тебе новое облачение.
— М? — я принял плащ и с недоумением поднял взгляд на Мо Яня: — С чего это его одежда оказалась в этой комнате?
— А? Так это же его покои. — Мо Янь даже растерялся от моего вопроса. — Разве ты не знал?
Теперь пришел черед удивляться мне:
— ...Не знал...
Это его комната? Тогда где же живет он сам, если здесь обосновался я?
— Я был уверен, что он тебе сказал. — Мо Янь усмехнулся. — Линьао в последнее время ночует в кабинете.
Я поджал губы, не зная, как реагировать. Мне не хотелось умиляться от столь сентиментальных жестов, но и выпытывать всё изнеженным допросом тоже не улыбалось... Понимание происходило изнутри, и это значило куда больше всего остального.
— Раз Линьао что-то решил, никто не в силах это изменить, так что живи здесь без всяких тревог.
Заметив мое смущение, Мо Янь поспешил сгладить неловкость.
— Хорошо.
Я накинул плащ и обулся. Несколько дней постельного режима дали о себе знать — стоило ступить на пол, как ноги показались ватными и непослушными. К счастью, устоять на них сил хватило.
Мо Янь шел впереди шага на полтора. Сделав несколько поворотов, мы наконец вышли в сад. Дворец Цинъян поражал масштабами: один только сад казался бескрайним. Оформлен он был в сдержанных, элегантных тонах, без громоздких нагромождений причудливых скал, какими славилась Вилла Кленового Аромата.
Ранней весной цветы в саду распустились во всей красе; многие виды я видел впервые, одновременно любуясь их хрупкой яркостью и удивляясь диковинности.
В изумрудном пруду неторопливо плавали крупные золотые карпы, изредка выпрыгивая из воды, что выглядело весьма забавно.
— За этим каменным мостиком есть беседка, давай присядем там отдохнем, — погуляв какое-то время, Мо Янь указал на мост неподалеку.
— Давай.
От непривычки долго ходить ноги действительно устали; видимо, моя жизнь в доме терпимости была слишком избалованной.
Стоило перейти мостик, как перед глазами предстала изящная беседка. Внутри стояли деревянный стол и стулья, предназначенные для отдыха и бесед.
Стоило сделать еще пару шагов, как мой подол что-то резко потянуло. Озадаченно обернувшись, я увидел маленького мальчика ростом едва ли мне по колено, на вид лет пяти-шести. Он цеплялся обеими ручонками за мой плащ и снизу вверх глядел на меня огромными светлыми глазами.
Необычайно красивый, утонченный ребенок... но кто он?
— Папа... — тихо пролепетал он с жалобным выражением лица.
— М? — я растерянно перевел взгляд на него, а не добившись ответа, вопросительно посмотрел на Мо Яня.
Мо Янь глянул на мальчика, подошел, присел перед ним на корточки и мягко спросил:
— Как ты сюда выбежал?
— Я... искал... папу... — ответив Мо Яню, ребенок снова уставился на меня.
Мо Янь на мгновение явно смутился, замер на корточках и умолк.
Сам же мальчик мне неожиданно понравился. В его красивых глазах таился живой огонек, и, казалось, он совсем не пугался моих странных разноцветных глаз. Одет он был слишком легко для весенней погоды, отчего от него веяло зябким холодом — разве может такое крошечное тело не мерзнуть?
— Этот ребенок... — я нерешительно начал разговор.
— Это сын Линьао — И Цзыхань.
В голосе Мо Яня прозвучала легкая досада.
Множество вопросов вихрем пронеслось в голове. Сын И Линьао? Почему же он одет так легко? И почему не узнает собственного отца? Кем вообще приходится этот ребенок здешним обитателям?
Инстинктивно протянув руки, я подхватил И Цзыханя и запахнул вокруг него полы своего плаща. Его крошечное тело слегка подрагивало от холода. Прижав его к себе, я попытался согреть малыша собственным теплом.
В тот миг мне показалось, будто я вижу другого ребенка — перепачканного грязью, с белыми волосами и чуждыми глазами, которого прижимает к груди прекрасный мужчина, укутывая в лисьи меха и даря долгожданное тепло. Тот ребенок... был мной.
http://bllate.org/book/35362/4370408
Готово:
