Рассветало стремительно. Первые лучи солнца робко заскользили в глубь пещеры, пробуждая чутко спавшего Гуйну.
Фан Яньюй ещё спал. Его припухшие веки скрывали глубокие, подобные чёрному нефриту глаза, а грудь едва заметно вздымалась в такт слабому, прерывистому дыханию. От долгой болезни его тело пропиталось горьким запахом лекарственных трав. Смешиваясь с пещерной сыростью, этот дух становился тяжёлым, удушливым, навевая тоску.
Ранним утром зной ещё не успел заявить о себе. Выйдя наружу, Гуйну наскоро приладил из крупных камней очаг, отыскал в глубине пещеры закопчённый котелок и развёл огонь, чтобы сварить простую рисовую кашу. Затем, захватив глиняный кувшин, он отправился к горному ручью за водой, а на обратном пути набрал диких плодов.
Диких персиков на склонах горы Петушиного Крика росло в избытке. Гуйну набрал их полную горсть, тщательно смыл в ручье колючий пушок и, бережно завернув плоды в полу халата, принёс своему подопечному.
Когда он вернулся, Фан Яньюй уже бодрствовал. Юноша молча сидел на краю ложа; исхудалые руки безвольно плетьми свисали вдоль тела, а воспалённое, покрытое язвами лицо казалось застывшей маской. Лишь заметив появление слуги, он едва заметно встрепенулся, и в его взгляде на мгновение блеснула радость.
— Вы очнулись, молодой господин! Я сварил рисовую кашу, да вот ещё персиков набрал, отведайте. И надобно умы... — Гуйну осёкся, взглянув на изъязвлённую кожу хозяина, и торопливо поправился: — Позвольте мне сперва помочь вам почистить зубы.
Он отложил фрукты, взял чистую деревянную палочку, обмотал её мягкой тканью и шагнул ближе. Фан Яньюй послушно, как ребёнок, приоткрыл рот.
Уход за лежачим больным — тяжелейшее испытание для чужого терпения. Именно тогда Фан Яньюй в полной мере осознал, насколько преданным и заботливым может быть его невольник. От облачения в одежды до омовения немощного тела — Гуйну ухаживал за ним с поистине материнской нежностью, не упуская ни единой мелочи.
Они укрывались в пещере уже седьмой день. Но вопреки надеждам, силы покидали Фан Яньюя с пугающей быстротой. К исходу недели он оказался полностью разбит параличом.
— Молодой господин, у меня ещё остались деньги. Позвольте мне отвезти вас к лекарю! Если медлить и дальше, вы... вы просто испустите дух, — в голосе Гуйну зазвучала отчаянная мольба.
Фан Яньюй долго хранил молчание, словно взвешивая каждое слово. Наконец он тяжело, со свистом вздохнул:
— Гуйну, боюсь, дни мои сочтены. Твою преданность я унесу с собой в могилу, а если суждено нам встретиться в ином мире, я сполна отплачу за неё. Конец мой близок, не трать силы попусту. Оставь меня здесь и уходи. Позволь мне встретить неизбежное в покое и одиночестве.
— Что за вздор вы говорите, молодой господин! — твёрдо прервал его Гуйну. — Куда вы — туда и я.
По его решительному тону было ясно: он не отступит ни на шаг и пребудет рядом до самого последнего вздоха хозяина.
В душе Фан Яньюя бушевало смятение. Да, Гуйну твердил о благодарности и долге, но многие ли способны зайти так далеко ради призрачного обязательства? Недаром говорят: у постели занемогшего старца даже родные сыновья теряют терпение. А ведь их со слугой не связывали узы крови. Одарить бедняка монетой — дело нехитрое, но отплатить за искреннюю заботу стократ труднее. Гуйну не просто исполнял обязанности — он спасал его, бережно укрывая от невзгод в самый отчаянный час. С таким заступником Фан Яньюй чувствовал: даже если ему не суждено пережить эту напасть, уходить в мир иной будет не так страшно.
— Гуйну, почему ты так добр ко мне? Неужели лишь из-за того давнего спасения? — Фан Яньюй прикрыл глаза, силясь скрыть подступившую слабость и глубокую признательность. — Признаться, я и сам уже смутно помню тот день — ведь пролетело больше десятка лет. Зачем же хранить эту память столь свято? Я стою на пороге смерти, открой мне душу, скажи правду.
— В тот день, когда вы подарили мне жизнь, шёл густой, хлопьевидный снегопад, — негромко отозвался слуга.
Он присел на край ложа и принялся мерно обмахивать юношу веером. Стояла удушливая летняя жара, но парализованный Фан Яньюй благодаря неусыпным заботам Гуйну не страдал от зноя — на его теле не появилось ни единого пролежня.
— Меня, избитого до полусмерти, выбросили на мостовую у дверей Башни Небесного Аромата. Мне тогда едва исполнилось четырнадцать. Вы проходили мимо, молодой господин, и не позволили мне замерзнуть в сугробе — забрали с собой.
Фан Яньюй мысленно перенёсся в прошлое. Тот день он помнил во всех подробностях, ведь именно тогда перед ним приоткрылась грязная тайна рода Фан. Потрясённый до глубины души мерзкой правдой, семилетний мальчик в слезах выбежал из поместья и без разбора дороги помчался прочь. В одном из глухих переулков он едва не споткнулся о занесённое снегом тело. Перепугавшись до смерти при виде изуродованного, опухшего лица незнакомца, он всё же не убежал. Некая неведомая сила заставила его остановиться и вглядеться в несчастного калеку.
«Какая страшная участь, — содрогнулся он от озноба. — Этот бедняга — совсем ещё малец, а судьба его уже растоптана. Если я однажды оступлюсь и не смогу стать главой клана, не ждёт ли меня такой же безжалостный финал? Спасу его. Пусть это будет моим малым подношением небесам. Быть может, боги проявят милость ко мне, даже если я лишусь всего...»
— Вы привели меня в дом и позаботились о моих ранах, — Гуйну кротко улыбнулся.
Он умолчал о том, что юный избалованный барчук, будучи вторым молодым господином могущественного клана Фан, никогда не отличался кротким нравом и изъяснялся со спасённым калекой исключительно в приказном тоне. Но для израненного, познавшего изнанку жизни подростка даже такое высокомерное милосердие стало сияющим маяком. Тот, кто бескорыстно протянул ему руку помощи, заслужил вечную верность. В тот день Гуйну поклялся, что вернёт этот долг стократно, и если потребуется — шагнёт ради своего спасителя в самое пекло.
— Тогда я был точь-в-точь как вы сейчас: лицо изувечено, родные мертвы, а за душой ни гроша, ни ремесла. Я жаждал лишь одного — поскорее умереть, чтобы прекратить эти муки. Но ваши слова перевернули мою душу и заставили цепляться за жизнь.
— Неужели я и впрямь был столь суров? — в его взгляде промелькнули тёплые искорки.
— Именно так, — серьёзно ответил Гуйну, преданно глядя на хозяина. — Вы всегда были и остаётесь для меня единственным человеком, достойным истинного преклонения. Судьба нанесла вам жестокий удар, но вы не согнулись перед ней. Вас предали позору — вы не побежали вспять. Тело ваше разрывает боль, но от вас никто не услышал ни единого стона. Ваша непреклонная воля вызывает у меня глубочайшее почтение. Моя забота — это не просто выплата старого долга. Вы для меня — опора, настоящий муж, чья сила духа не знает преград. И чего бы мне это ни стоило, я костьми лягу, но защищу вас от любых невзгод.
Фан Яньюй замер, потрясённый до глубины души. К горлу подступил горячий ком, а на глаза навернулись незваные слёзы. Он поспешно отвернулся и зажмурился, молясь лишь о том, чтобы слуга не заметил его слабости. Искренность А-Жуна ранила самое сердце.
«Глупец... — лихорадочно думал Яньюй. — Если бы ты знал, что за моей пресловутой стойкостью скрывается лишь животный, эгоистичный страх смерти! Я терплю эти муки не из благородства, а потому что безумно хочу жить».
В эту минуту в его душе крепла нерушимая клятва: если небо позволит ему преодолеть этот рубеж и подняться на ноги, он сделает всё, чтобы защитить этого преданного уродца. Они разделят одну судьбу, что бы ни приготовил им завтрашний день. Фан Яньюй никогда не отличался бескорыстием, но ради А-Жуна он был готов измениться.
— Твоё настоящее имя ведь Цзи Вэйжун? — спросил Фан Яньюй, когда ему удалось вернуть голосу прежнее спокойствие.
— Да, — отозвался Гуйну, польщённый тем, что хозяин запомнил его имя, названное лишь однажды. — Когда-то я принадлежал к семейству Цзи. Правда, родился я от наложницы, незаконнорождённым. Родители оставили этот мир слишком рано, и меня приютили родственники — скорее из милости. Перебивался случайной работой, христарадничал, но по крайней мере имел крышу над головой да кусок хлеба. Двадцать лет назад человеку, опекавшему меня, посреди ночи нестерпимо захотелось отведать хуньтуней. Мне пришлось отправиться на поиски. Я бродил по тёмным улицам до самого рассвета, пока не открылась первая лавка. А когда вернулся с дымящимся узелком... на месте нашего дома дымилось пепелище. Всё сгорело дотла. Поговаривали, что это месть врагов нашего клана. Я был совсем зелёным юнцом, заступиться за меня некому, поэтому я побоялся признаваться, из какого я рода. Пришлось бродяжничать. Лицо моё тогда ещё не было обезображено, черты казались миловидными, и вскоре меня похитили работорговцы. Так я оказался в заведении для мужских утех...
О трагедии своей юности, способной сломить любого, Гуйну рассказывал спокойно, словно речь шла о чужой, давно забытой доле.
Вглядываясь в изборождённое шрамами лицо слуги, Фан Яньюй ощутил, как сжимается от жалости сердце. Сам он, несмотря на нынешнюю немощь, всё же лелегал надежду вернуть былое величие. Но этот человек... Его былая красота утеряна безвозвратно, родные сгинули в огне, а за спиной — лишь годы унижений. Какая великая сила духа требовалась, чтобы принимать удары судьбы с такой кротостью и достоинством?
— Хоть наш род и пришёл в упадок, меня с малых лет учили чести и достоинству. Продавать своё тело я наотрез отказался. Это привело хозяев заведения в ярость. Сначала меня нещадно избивали, а когда поняли, что упрямство моё не сломить, в отместку искромсали лицо ножами... — Гуйну на мгновение умолк, переводя дыхание. — А после я встретил вас. До этого я лишь проклинал несправедливое небо, пославшее мне столько мук. Но когда я увидел семилетнего мальчика, который, несмотря на богатство и знатное происхождение, с утра до ночи изнурял себя чтением книг и воинскими тренировками, не зная детских забав и не проронив ни единой жалобы... мне стало невыносимо стыдно за свою слабость. Взрослый парень оказался малодушнее ребёнка, что был младше него на целых семь лет. Настоящий позор.
Фан Яньюй негромко, тепло рассмеялся.
— Отныне я буду звать тебя А-Жун. Согласен?
— Как вашей душе угодно, молодой господин, — мягко отозвался тот.
— А-Жун, если бы ты знал, как мне на самом деле страшно, — тихо произнёс Фан Яньюй. — Поверь, я куда трусливее, чем тебе кажется.
Гуйну едва заметно улыбнулся:
— Обычный человек на вашем месте давно бы сошёл с ума от отчаяния. А вы держитесь стойко. Вы подобны великому дракону, который временно застрял на мелководье. Наступит день, и вы вновь взмоете к небесам.
— Ты и впрямь в это веришь? — Фан Яньюй пристально, не мигая, уставился на слугу.
— Ваша воля тверже куньлуньской стали, я никогда не встречал никого равного вам. Я верю, что боги не попустят вашей гибели. И всё же, если есть хоть малейший шанс облегчить ваши страдания, я готов обойти весь свет в поисках спасения.
— Мой недуг не под силу исцелить обычным лекарям, — вкрадчиво прошептал Фан Яньюй. — Если ты действительно веришь мне, А-Жун, позволь нам остаться здесь. Наберись терпения. Обещаю: пройдёт не более трёх месяцев, и мои силы начнут возвращаться.
Он замер в ожидании ответа, безмолвно умоляя о доверии.
Гуйну заколебался. По тону молодого господина было очевидно, что тот знает о своей болезни нечто тайное, скрытое от посторонних глаз. Неужели от него утаивают какую-то важную деталь?
— Я не могу открыть тебе всей правды, — поспешил унять его сомнения Фан Яньюй. — Но заклинаю: доверься мне. Преграда перед нами высока и опасна, но теперь, ради тебя, я вынесу любые пытки и ни за что не отступлю.
Эти слова рассеяли последние сомнения слуги.
— Раз вы просите о доверии, я подчинюсь, — твёрдо произнёс Гуйну. — Что бы вы ни задумали, я последую за вами до конца. Покойтесь с миром в этой обители и ни о чём не тревожьтесь. Но... вы уверены, что помощь целителя нам не потребуется?
Фан Яньюй облегчённо улыбнулся:
— Не нужно. Но боюсь, тебе придётся изрядно похлопотать из-за меня в эти месяцы.
А за порогом пещеры, согретая ласковым июльским солнцем, шумела и радовалась жизни природа. Стрекотали в густой траве цикады, ветер колыхал пёстрое разнотравье, и весёлый летний день медленно катился к полудню.
http://bllate.org/book/35297/4419831
Готово:
