Он знал: если бы у Ктулху были желания, это был бы уже не Ктулху.
То, чего он опасался, попросту не могло произойти... Пожалуй.
— Я же говорил: до наступления темноты моё тело в вашем полном распоряжении. Сейчас ещё светло... Пожалуйста, продолжайте, как пожелаете, мой великий владыка.
Даже несмотря на то, что Миэль заранее подготовил себя морально, в тот момент, когда брюки стянули вниз, его захлестнула волна острейшего стыда.
Он инстинктивно попытался сопротивляться, но Ктулху намертво прижал его руки к постели, не давая пошевельнуться, — возможно, Ктулху заранее просчитал, что он отреагирует именно так, и потому зафиксировал его запястья над головой.
Это было вполне ожидаемо: никто не станет пренебрегать мерами предосторожности после того, как ему отвесили две пощёчины.
Впрочем, в отличие от времён их пребывания в Бездне, на этот раз эту жгучую стыдливость ощущал не он один.
Ктулху прекратил любые движения, молча поглядел на него какое-то время, а затем внезапно перевёл взгляд в сторону.
Будто о чём-то размышляя или от чего-то ускользая.
После мимолётного, полного неловкости молчания божество произвело:
— Я понял.
Миэль: «...»
У него уже не осталось сил мысленно язвить.
Хотя нет, одну шпильку всё же стоит вставить.
Вы всего-то стянули с меня штаны... Интересно, что на этот раз соизволил понять ваш великий разум?
— Эта сильная вспышка стыда — доказательство ущемления достоинства, — промолвил Ктулху. — Точно так же, как при ранении человек чувствует боль, при ущемлении достоинства он тоже подаёт сигнал бедствия.
— Ты убедил себя, что способен смириться с моим вторжением, точно так же, как убеждаешь себя, что после пережитой боли станешь только крепче и выносливее. Но когда вторжение действительно началось, твоё тело и твоя воля всё равно оказали самое инстинктивное сопротивление и позвали на помощь.
Миэль плотно сжал губы.
Принимать столь постыдную позу и одновременно внимательно слушать отчёт Ктулху об исследовании было выше его сил.
Тем не менее, одну вещь ему непременно следовало исправить:
— Никакого... вторжения... Вы не вторгались в меня.
Пожалуйста, не выражайтесь так, будто над ним надругались.
Он всего лишь стянул с него штаны, всего-навсего...
— Я имею в виду вторжение в твою личную сферу, — пояснил Ктулху. — Я не вторгался в твоё тело, но вторгся в твою область, поэтому твоё достоинство и пострадало. Хотя я ещё не до конца понимаю, где проходят границы этой зоны, но совершенно очевидно...
Миэль не знал, чем заканчивается фраза «совершенно очевидно».
Ему было немного любопытно, поэтому он слушал, слушал довольно сосредоточенно.
Однако Ктулху неожиданно замолк.
Миэль в недоумении поднял взгляд, вглядываясь в расплывчатые черты лица Ктулху.
Расплывчатые...
Не успел он побороть замешательство, как Ктулху внезапно отпустил его штаны и протянул ту самую преступную руку, которая только что их стянула, прямо к его лицу. Большой палец легонько скользнул под его глазами, стирая что-то влажное.
Это были его слёзы.
Ах, так расплывчатым было вовсе не лицо Ктулху, а его собственное затуманенное зрение?
Миэль ошеломлённо уставился на Ктулху, не в силах сообразить, что происходит.
Он не понимал, почему заплакал. Когда именно слёзы покатились из глаз?
И тем более не понимал, с какой стати Ктулху вздумалось утирать ему слёзы?
— Хотя я предвидел возможность подобного исхода и проводил это исследование осознанно, допуская, что твоё достоинство будет ущемлено ради поиска истины, твоя реакция — если быть точным, твои эмоции — всё же застали меня врасплох.
Говоря это, Ктулху освободил руки Миэля, затем безоговорочно приподнял эльфа поперёк туловища и, развернувшись, сам уселся на постель.
Он усадил притихшего эльфа себе на колени, после чего обхватил его за талию и нежно прижал к груди.
— Ты жаждешь именно таких объятий? Если я сделаю так, ты перестанет плакать?
Великий Древний Бог шептал прямо на ухо эльфу — то ли продолжая какой-то новый научный эксперимент, то ли неуклюже пытаясь утешить.
Миэль закрыл глаза, и из них сорвалась ещё одна тёплая капля.
Он действительно жаждал именно таких объятий.
С тех пор как он лишился магии, он только этого и жаждал — непрерывно, безостановочно, и с каждым днём это желание становилось лишь сильнее.
Кто угодно — пусть кто-нибудь просто обнимет его и скажет, что он не одинок на этом свете.
Все те, кого он некогда считал друзьями, отвернулись от него, а кое-кто даже стал заклятым врагом.
Отец никогда не искал с ним встреч по собственной воле — вечно занятой, вечно погруженный в дела, он не оставлял сыну ни единого шанса покапризничать.
Мать скончалась много лет назад, и её покои были навеки запечатаны для посторонних.
В этот самый миг рядом с ним был лишь Ктулху — это древнее божество, не способное постичь человеческие чувства и желающее лишь познать природу людей через изучение его собственной персоны.
И оттого ему было так горько и обидно.
Питать надежды на то, что Ктулху поведёт себя с ним так, как повёл бы себя эльф, испытывающий влечение к мужчинам, — воистину было колоссальным заблуждением.
Ни ласк, способных успокоить его растревоженную душу, ни томных прикосновений, способных утолить его тайные желания.
Лишь взор, доверху полный праздного любопытства и жажды открытий, да сухие, бездушные отчёты об исследованиях.
Столкнувшись с подобной жестокой реальностью, Миэль горько и обидно заплакал.
А ведь он, право слово, перед тем как войти в эту комнату, так тщательно подготовил себя морально.
Почему же всё равно...Миэль поднял руку, чтобы прикрыть влажные глаза:
— Прости, я… Впрочем, это вовсе не какая-то исследовательская авария, а обычная физиологическая реакция: когда у эльфов и людей ущемляют достоинство, они могут заплакать.
— Я знаю, — ответил Ктулху. — Но… Говорить об этом сейчас, пожалуй, уже поздно. Я обещал защитить тебя и не причинять тебе вреда. И хотя я действительно не навредил твоему телу, я задел нечто другое. Я нарушил данную клятву, и это непростительно.
— Быть может, всё потому, что от рождения я существую как независимая единица и не нуждаюсь в интеграции в общество, — продолжил Ктулху. — У меня нет столь сложных чувств и восприятия, как у эльфов и людей. Есть лишь клятвы, и клятвы я ценю превыше всего. То, что было обещано, должно быть исполнено, пусть даже и способом, которого никто не ждал.
— Но я нарушил обещание.
— Так что считай это моим искуплением. Что еще тебе нужно, чтобы я для тебя сделал?
Миэль скосил глаза на Ктулху и на этом безумно красивом лице отчетливо увидел выражение искренней серьезности.
— Что угодно? — с опаской спросил он.
— Что угодно, — дал ему утвердительный ответ Ктулху.
В голове мелькнула череда непроизносимых образов, но в конце концов Миэль не позволил ни одному из них воплотиться в реальность.
Его нелепое чувство собственного достоинства умудрилось проявиться в столь бесполезный момент.
— Тогда… сперва позволь мне надеть штаны, а потом… побудь со мной в объятиях еще немного, — произнес он.
— Только и всего?
— Мм, этого достаточно… И еще, не мог бы ты позже сойти со мной в подвал? Мне немного страшно идти туда одному.
— Хорошо.
— А еще… — Миэль попытался натянуть штаны, но в объятиях Ктулху это оказалось непросто.
Он прекрасно понимал, что сначала лучше было бы одеться, а уже потом задавать следующий вопрос, но желание узнать ответ было слишком велико, и он выпалил его раньше:
— Как думаешь, мистер Ктулху, насколько высока вероятность того, что мой отец причастен к делу о пропавших людях?
— Ответ может тебя разочаровать.
Отвечая, Ктулху поднял Миэля на руки и мягко опустил его на пол.
Наконец-то Миэль смог как следует застегнуть штаны, однако…
— Что значит «разочарует меня»? — Миэль не желал признавать, что уловил скрытый за этими словами намек, и продолжал вести бесполезную борьбу.
Ктулху некоторое время пристально смотрел на него и в конце концов безжалостно озвучил правду:
— От всего особняка веет запахом крови. Я не знаю, чем занимается твой отец, но то, что он делает, неизбежно связано с причинением вреда другим.
— Вот как.
Миэль сел на краешек кровати и посмотрел на занавешенное окно.
Небо темнело всё сильнее, свет, просачивающийся в комнату, слабел с каждой минутой.
Еще немного — и можно будет отправляться в подвал.
Ктулху с любопытством разглядывал его спокойный профиль:
— Ты так жаждешь близости, неужели даже ценой возможной потери близких родственников ты всё равно хочешь узнать правду? Почему?
— С чего это вдруг столько «почему»? Будем считать это инстинктом социального существа: лучше лишиться семьи, чем позволить существовать тому, кто несет угрозу обществу.
— Ты врешь.
— Великий мистер Ктулху всё еще связан с моими чувствами? Странно, я больше не ощущаю того ощущения, будто меня оплели тонкими-тонкими нитями.
— Потому что и эльфы, и люди обладают сильной способностью к адаптации. Я не разрывал связь, а ты просто привык к моему присутствию.
— Вот как, — Миэль опустил взгляд. Белоснежные ресницы заслонили глаза, отчего те глубокие сапфировые очи в полумраке казались еще бездоннее, напоминая бушующие подспудные течения в открытом море.
— Тогда, — произнес он, — не хочешь ли ты сам озвучить мои истинные мысли? Каково же мое мнение на самом деле?
— Ты по-прежнему не веришь, что твой отец способен кому-то навредить. На самый крайний случай — даже если он действительно причинил кому-то зло, у него наверняка была на то причина. Ты хочешь узнать эту причину, хочешь доказать всем, включая меня, что твой отец вовсе не такой, каким мы его представляем.
— Мм, верно, так и есть.
— А я хочу знать вот что: если факты докажут, что твой отец совершил непростительное преступление, что ты тогда станешь делать?
Миэль никогда об этом не задумывался. Нет, точнее будет сказать — всячески избегал подобных мыслей.
Это было слишком жестоко по отношению к нему.
Почему судьба так несправедлива к нему? Мало того что у него отобрали источник магии, так теперь хотят отнять и единственного близкого человека?
Впрочем, стоит смотреть на вещи проще: по крайней мере, у него всё еще есть контракт с Древним Богом.
Даже лишившись отца, Снежного Города и Акунилы, тень великого Ктулху всё равно пребудет с ним неотступно, следуя по пятам, вплоть до самой его истинной смерти.
Миэль слабо улыбнулся:
— Если мой отец совершил непростительное преступление? Тогда я отправлю его к матери собственными руками. К той женщине, чей образ я почти не помню, но которую он безумно любил и о которой всегда говорил. Он наверняка будет этому рад.
http://bllate.org/book/35018/4321731
Готово:
