— А кто же я такой? Любовь к пиону естественна, ведь он столь прекрасен, — пробормотал Шэнь Тинсянь.
Шэнь Тинсянь не понял: — К чему тут пионы? К тому же, ты любишь вовсе не лотосы, а орхидеи.
Цинь Чжэн ответил: — Орхидея не заискивает перед людьми, в этом её добродетель — любование собственной красотой.
Шэнь Тинсянь проследил за ходом мыслей Цинь Чжэна и безмолвно подумал: «О, значит, если Пиончик популярен и нравится всем, то тебе он уже не по душе?»
На это замечание Шэнь Тинсяня Цинь Чжэн никак не отреагировал, лишь бросил: — Он привлекает пчел и бабочек.
— Любой цветок их привлекает, — Шэнь Тинсяню нечего было ответить. — К тому же, неважно, что это за цветок, когда он расцветает — он ароматный и прекрасный, любой человек влюбится.
Шэнь Тинсянь начал окольными путями намекать, что Цинь Чжэн — вовсе не человек.
Цинь Чжэн усмехнулся и парировал: — А цветы фотинии тебе нравятся?
Шэнь Тинсянь: «…»
— Нравятся, — соврал Шэнь Тинсянь, покривив душой. — Они тоже красиво цветут, ну, запах у них разве что специфический, но я все равно люблю, красота же неописуемая.
Произнося эти слова, Шэнь Тинсянь беспокойно ерзал, чувствуя себя крайне неуютно. В конце концов, он сам не верил в эту ложь, не говоря уже о Цинь Чжэне. Он опустил голову, избегая взгляда собеседника, боясь, что не сможет продолжать этот фарс.
Однако, опустив взгляд, Шэнь Тинсянь вдруг заметил на ковре в кабинете Цинь Чжэна зеленое пятнышко — с белым пушком на обратной стороне, нежное и влажное на вид. Разве это не лист Пиончика?
— Что ты мне там в прошлый раз говорил? — Шэнь Тинсянь наклонился, поднял лист и, зажав его в пальцах, спросил у Цинь Чжэна: — Ты сказал, что только больной человек станет без причины обрывать листья у Пиончика.
Когда Шэнь Тинсянь поднял лист, он держал его обратной стороной к себе, а так как он стоял перед Цинь Чжэном, лицевая сторона листа оказалась прямо перед лицом последнего.
Цинь Чжэн посмотрел на зеленые точки яиц бабочек на листе и, нахмурившись, честно ответил: — Это не я оторвал.
— Ого, старина Цинь, — Шэнь Тинсянь покачал головой. — Я считаю тебя своим близким братом, а ты даже в такой пустяковой вещи, как сорванный листок, не можешь признаться?
Цинь Чжэн: «…»
Но лист действительно оторвал не он. Он бы и рад был это сделать, но как ни искал, так и не нашел.
Цинь Чжэн сам не понимал, как этот лист мог оказаться на ковре. В кабинет заходил только он, оправдываться было бессмысленно, поэтому он перестал объяснять и прямо сказал Шэнь Тинсяню: — Там яйца бабочек, этот лист уже никуда не годится.
Шэнь Тинсянь, услышав это, снова посмотрел на лицевую сторону листа и действительно увидел несколько омерзительных яиц.
Сказав это, Цинь Чжэн покинул кабинет и направился прямо в свою спальню. Вернувшись, он был с пустыми руками, действиями доказывая, что вовсе не собирался выбрасывать цветок, а просто хотел переселить Пиончика в другое место.
Шэнь Тинсянь диву давался, считая, что Цинь Чжэн ведет себя как законченный притворщик: безумно любит Пиончика, но признаться в этом ни за что не хочет, всё твердит, что пионы вульгарны, привлекают бабочек — все это лишь предлоги!
Если бы не любил, стал бы он держать его в спальне? Даже Весенняя Кинжальная Орхидея такой чести не удостоилась.
Однако, закончив мысленно ругать друга, Шэнь Тинсянь тихо вздохнул. После того случая пять лет назад Цинь Чжэна почти ничего не заботило: ни свидания, ни карьера. Он стал таким тихим и спокойным, словно живой труп. Лишь когда они спорили, в нем пробивались хоть какие-то признаки жизни.
Теперь же его взгляд хоть на что-то может упасть, пусть даже это всего лишь горшок с цветком.
Лю Сюньшэн, которого Цинь Чжэн принес в другую комнату, еще не знал, что в глазах Шэнь Тинсяня он стал любимым цветком Цинь Чжэна. Лю Сюньшэн был занят изучением своего нового места обитания — французского окна в спальне Цинь Чжэна.
Цинь Чжэн ушел сразу после того, как поставил его. В комнате никого не было, свет он не включил, но снаружи еще не стемнело, шторы на панорамных окнах были открыты, и яркий свет проникал в спальню, освещая ее целиком.
Спальня Цинь Чжэна была очень чистой. Кроме кровати, двух шкафов, кресла-шезлонга у окна и торшера, здесь не было никакой другой мебели — все как на ладони. Цветовая гамма мебели состояла из серого, черного и белого цветов.
Все точь-в-точь как в тех снах, куда он проникал: мрачно, угрюмо, подавляюще.
Лю Сюньшэн огляделся и обнаружил, что его зеленая листва — единственный живой цвет во всей этой спальне.
Стоило ему побыть здесь совсем немного, как он почувствовал, что тишина здесь почти мертвая, словно в одиночной тюремной камере или безмолвной гробнице. Лю Сюньшэн и полдня не выдержал бы, как Цинь Чжэн может спать здесь каждую ночь?
***
Шэнь Тинсянь собственными глазами видел, как Цинь Чжэн перенес Куньшаньское Ночное Сияние в спальню, а не выбросил Пиончика, и наконец успокоился.
Показав Цинь Чжэну все подарки, привезенные из гор Линшань, он собрался уходить. Цинь Чжэн пытался оставить его на ужин, но тот отказался, сославшись на необходимость обсудить с режиссером подбор актеров для фильма.
Цинь Чжэн, видя, как он печется о первом фильме, в который вложил деньги, удивленно спросил: — Ты же говорил, что если компания обанкротится, просто откроешь новую? Почему к открытию компании ты так не относишься, как к съемкам фильма?
— Разве это одно и то же? — парировал Шэнь Тинсянь. — Банкротство компании — дело житейское, а если фильм, в который вложил деньги, окажется второсортным — это уже проблема. Я потратил деньги, а на выходе — мусор, да еще и ругать будут. Зачем платить за собственное разочарование, я что, больной? К тому же, я должен беречь свою репутацию.
Цинь Чжэн посмеялся над ним: — Владелец Шэнь так печется о своей репутации.
— Нет-нет, — Шэнь Тинсянь замахал руками, делая скромный вид. — Как бы я ни пекся, разве могу я сравниться с Владельцем Шэнем?
Цинь Чжэн: «…»
— Ой, время встречи с режиссером Лю поджимает, не буду больше отнимать время у Владельца Шэня, приду к вам пить чай в другой раз. — Шэнь Тинсянь был мастером разыгрывать сценки; с самого детства он любил болтать с Цинь Чжэном, словно выступал с разговорным жанром. Глянув на часы, он обнаружил, что опаздывает, и поспешно выбежал.
— Кстати, Цинь Чжэн, — у самого выхода он вдруг остановился. Он не обернулся, но тон его стал серьезным, и он назвал его не Владелец Шэнь, а по полному имени.
Цинь Чжэн поднял на него взгляд.
Шэнь Тинсянь, по-прежнему стоя к нему спиной, будто невзначай спросил: — Я слышал, Доктор Му снова приходил к тебе.
Цинь Чжэн ответил: — Я его пригласил.
— Ты пригласил? Тогда ладно. — Услышав это, Шэнь Тинсянь сразу расслабился. Он боялся, что Цинь Чжэн, как и раньше, будет все держать в себе и не пойдет к врачу, даже если есть проблемы.
Теперь, раз Цинь Чжэн понимает, что с его эмоциями что-то не так, и сам обращается к Му Хэ, значит, он все еще в здравом уме.
— Мой фильм только начал сниматься. Когда он выйдет, обязательно посмотри, — Шэнь Тинсянь обернулся и напутствовал Цинь Чжэна: — Мы сходим вместе. И Пиончика возьми, ухаживай за ним как следует, я хочу увидеть, как он зацветет в следующем году.
— Посмотреть, как цветет Пиончик — можно, а фильм с тобой смотреть… — Цинь Чжэн приподнял бровь с выражением брезгливости. — Забудь, лучше иди со своими цветочками.
Шэнь Тинсянь покачал головой: — Дружбы не вышло, пока-пока.
После его ухода Цинь Чжэн снова вернулся в кабинет. Он попросил Тетю Фань собрать все подарки, принесенные Шэнь Тинсянем, а затем сложил все инструменты для ухода за Пиончиком в небольшой тумбочке и перенес их в спальню.
Например, свежекупленное фосфорное удобрение и несколько рулонов прочной двусторонней клейкой ленты.
Удобрение было необходимо, а лента — на всякий случай. Ведь это Куньшаньское Ночное Сияние в кабинете само перемещалось, кто знает, будет ли оно делать это на новом месте, береженого бог бережет.
А Лю Сюньшэн, оказавшись в спальне, поначалу чувствовал себя неплохо, не нужно было беспокоиться, что бабочки позарятся на его тело — окно в спальне Цинь Чжэна было закрыто. Раньше оно было приоткрыто, но стоило ему войти, как Цинь Чжэн его захлопнул, вероятно, боясь, что бабочки снова залететь и отложат яйца на листьях, когда его не будет в комнате.
Однако не успело пройти много времени, как Лю Сюньшэн затосковал.
Спальня Цинь Чжэна, несмотря на хорошее освещение, по какой-то причине выглядела очень гнетущей, к тому же окна и двери были закрыты, в комнате стояла мертвая тишина. Лю Сюньшэн был единственным растением здесь, ему не с кем было общаться. Даже если Весенняя Кинжальная Орхидея в кабинете не понимала большую часть его слов, с ней хотя бы можно было перекинуться парой фраз, здесь же об этом нечего было и мечтать.
Даже когда Цинь Чжэн заходил в комнату, он не решался заговорить с ним, разве что во сне. Так думал Лю Сюньшэн.
У Цинь Чжэна в последнее время было неважное состояние, но сегодня он пригласил врача, возможно, после осмотра он сможет крепче спать этой ночью, а значит, и ему будет легче войти в его сон.
Лю Сюньшэн с болью в сердце погладил свою нежную ветку, на которой снова не хватало листа. Несмотря на то, что место повреждения все еще ныло, настроение у него было неплохим: в тот самый момент, когда он срывал лист, он уже придумал, как в следующий раз во сне обманом заставить Цинь Чжэна следить за собой. А когда он сможет принять человеческий облик, то обязательно отплатит за заботу о нем.
Лю Сюньшэн не мог выносить одиночества в спальне Цинь Чжэна, поэтому с нетерпением ждал наступления ночи.
Но когда долгожданная ночь наконец наступила, Лю Сюньшэн опешил — этот Цинь Чжэн, этот человек… он совершенно бесстыден!
Лю Сюньшэн забыл одну вещь.
Спальня — самое интимное место человека. Хотя спальня Цинь Чжэна была просторной, в ней было достаточно места. Несмотря на отдельные комнаты для ванной и гардеробной, в самой спальне Цинь Чжэн совершенно не стеснялся в одежде!
Обычно, когда Лю Сюньшэн видел его в кабинете, он всегда был одет с иголочки — костюм, рубашка, застегнутая на все пуговицы. Даже если иногда надевал домашнюю одежду, она была с длинными рукавами. Но после того, как он заходил в спальню, он появлялся оттуда в совершенно ином виде!
На мужчине был лишь халат, пояс которого был развязан. Крепкая грудь и мышцы живота были видны во всей красе, а на теле было множество шрамов от швов, напоминающих сороконожек, которые расползались по груди и животу. Даже на ногах виднелись следы, и эти шрамы выглядели куда страшнее длинного рубца, тянувшегося от левого виска к корню уха.
Если бы он не снял одежду, никто бы их не увидел. Лю Сюньшэн, впервые увидев это, невольно замер, а когда взгляд опустился ниже, он не смог сдержать смущения — халат Цинь Чжэна был надет так, будто его не было вовсе, все, что стоило и не стоило видеть, было как на ладони. Лю Сюньшэн чувствовал себя так, будто его опалило огнем, даже не обретя еще человеческого облика, он впервые испытал, что значит «покраснеть до ушей».
Если бы Цинь Чжэн не стоял рядом, Лю Сюньшэн с радостью помахал бы своим листком, чтобы хоть немного охладиться.
В тот момент, когда Лю Сюньшэн раздумывал, не стоит ли ему заблокировать свое сознание, чтобы не видеть этого постыдного зрелища, Цинь Чжэн, так и ходя в распахнутом халате, направился прямо к нему.
К счастью, подойдя к окну, Цинь Чжэн все-таки соизволил небрежно завязать пояс, чтобы выглядеть менее непристойно.
Лю Сюньшэн напряженно следил за Цинь Чжэном, пытаясь понять, что тот задумал.
Кто бы мог подумать, что Цинь Чжэн принесет лопатку, чтобы копаться в его земле! Цветочная земля скрывает корни растения, которые всегда должны быть спрятаны. Лю Сюньшэн не знал, что думают другие цветы, но для него почва была словно одежда.
Поступок Цинь Чжэна был равносилен попытке его раздеть.
Без земли они не могли выжить. Лю Сюньшэн испугался так, что едва не вскрикнул. Стыд и страх сковали его, он не смел ругать Цинь Чжэна и, съежившись, притворился обычным пионом, не смея пошевелиться.
На самом деле Цинь Чжэн просто хотел сменить горшок и почву — чтобы маленький пион снова не начал беспричинно сочиться водой.
Белый нефритовый горшок Цинь Чжэн отставил в сторону и дал Лю Сюньшэну новый. Тот был из обычного белого фарфора, без единого узора. Хотя он не был таким дорогим, как нефритовый, зато выглядел чисто и аккуратно. Меняя землю, Цинь Чжэн заодно подмешал немного нового фосфорного удобрения.
Лю Сюньшэн распробовал новый вкус удобрения, и все его внимание переключилось на него. Лишь когда Цинь Чжэн вымыл руки, лег в кровать и выключил свет, он пришел в себя.
Кровать Цинь Чжэна стояла прямо у окна. Между ними было меньше двух метров. Лю Сюньшэн даже мог слышать его спокойное дыхание — это было такое необычное чувство.
Он — цветок, у него нет дыхания, нет сердцебиения.
И не только у него, у всех растений так.
Даже раньше, в глубоких горах, когда ночь сгущалась и звуки насекомых стихали, даже если вокруг было много сородичей, Лю Сюньшэн слышал лишь абсолютную тишину. Поэтому, даже имея рядом Весеннюю Кинжальную Орхидею в кабинете, Лю Сюньшэн все равно боялся темноты.
А теперь, хотя в комнате были только он и Цинь Чжэн, Лю Сюньшэн почему-то перестал бояться этой темной спальни. Пусть он ничего не видел, но размеренное дыхание Цинь Чжэна ясно давало понять: здесь есть кто-то еще, кто составляет ему компанию.
Кажется… переехать в другую комнату было не так уж плохо.
Лю Сюньшэн немного отвлекся и постепенно расслабился.
В темноте он следовал за дыханием Цинь Чжэна, пытаясь проникнуть в его сон, но безуспешно.
Сегодня Цинь Чжэн не страдал бессонницей, спал крепко, настолько, что даже снов не видел.
Сновидений не было, и Лю Сюньшэн увидел лишь пустоту. Даже тени Цинь Чжэна не было, как же он мог с ним поговорить?
Но это было не самое отчаянное для Лю Сюньшэна.
Хуже всего было то, что после переезда в спальню Цинь Чжэна он освободился от необходимости каждый день искать способ сдвинуться с места, чтобы избежать солнца — освещение в спальне Цинь Чжэна было просто потрясающим. Неизвестно, какой гениальный дизайнер это придумал, но если не было пасмурных дней, от рассвета до заката не было ни одного уголка у окна, куда бы не попадало солнце.
Жизнь стала невыносимой.
Лю Сюньшэн тупо купался в утренних лучах, желая заплакать, чувствуя, что даже ежедневная порция фосфорного удобрения не залечит его израненное сердце. Единственным утешением было то, что на следующий день Цинь Чжэн нанял рабочих, чтобы те установили на окно тонкую тюлевую занавеску — подобие москитной сетки, которая не мешала проветриванию, но не давала бабочкам залетать внутрь.
Под палящим солнцем Лю Сюньшэн был настолько одурманен, что ему было не до песен. Приходилось сосредоточиться на культивации, надеясь, что это поможет скорее принять человеческий облик и положить конец этим мучениям.
Но до дня трансформации было еще далеко. Пока что Лю Сюньшэн мог лишь надеяться на возможность войти в сон Цинь Чжэна и обманом заставить его перестать каждый день жарить его на солнце, чтобы он мог прийти в себя хотя бы днем.
Лю Сюньшэн выжидал несколько дней, и наконец, на пятый день дождался, когда Цинь Чжэн начнет видеть сон.
Сон был все тот же.
Холодные железные ворота, мрачный старый дом, угрюмое небо, которое никогда не прояснится — все эти пейзажи были до боли знакомы Лю Сюньшэну.
Однако он не увидел тех молодых парня и девушку, что в прошлый раз вышли из дома раньше Цинь Чжэна. Он подождал у ворот и увидел лишь Цинь Чжэна, который одиноко и с бесстрастным лицом выходил из дома.
В этот раз Лю Сюньшэн не стал спешить выращивать Куньшаньское Ночное Сияние на газоне, а гордо выпрямился у ворот, желая подождать, пока Цинь Чжэн подойдет ближе, чтобы преградить ему путь.
Но не успел он сделать и шага, как ворота открылись, и Цинь Чжэн повернул голову прямо к нему, его взгляд был устремлен точно на него.
Лю Сюньшэн замер, встретившись с его глубоким, пронзительным взглядом. Он не понимал, как Цинь Чжэн заметил его в этот раз — раньше ему приходилось совершать немало активных действий, чтобы привлечь внимание.
Однако на этот раз Цинь Чжэн не просто посмотрел на него, но и изменил направление, не пошел к черному автомобилю, припаркованному на обочине, а направился прямо к нему и остановился напротив.
Лю Сюньшэн был ошеломлен такой внезапной активностью, Цинь Чжэн смотрел на него сверху вниз, а он, подняв голову, тупо смотрел в ответ.
Наконец, Цинь Чжэн первым заговорил, спросив: — Кто ты?
Лю Сюньшэн пришел в себя, подумав, что вопрос был задан очень вовремя — как раз то, что нужно, чтобы продолжить заранее придуманную речь.
Он прочистил горло, выпрямил спину еще сильнее, заложил руки за спину и, изобразив старческую важность, произнес заготовленную фразу: — Я — Бессмертный Лю.
Цинь Чжэн: «…»
***
Каково это — атеисту увидеть в своем сне юношу, называющего себя бессмертным?
Если бы кто-то задал этот вопрос Цинь Чжэну, он ответил бы одним словом: абсурд.
Сейчас, глядя на юношу в белых одеждах, стоящего перед ним, он думал именно так.
Он видел этого юношу не впервые, но только с недавних пор начал по-настоящему замечать его. Он даже попросил Му Хэ пройти повторное психиатрическое обследование — потому что подозревал, что появление этого юноши — признак раздвоения личности.
В снах Цинь Чжэна редко появлялись посторонние, особенно после того случая пять лет назад. Каждый раз его сны вращались вокруг одних и тех же лиц.
Он ненавидел этот сон, он вызывал у него удушье. Цинь Чжэн перепробовал множество способов, чтобы перестать видеть эти сны, но эффект был незначительным. Му Хэ, используя гипноз и психологическую помощь, смог добиться лишь того, чтобы Цинь Чжэн видел сны реже — отсутствие снов означало отсутствие воспоминаний.
Но только Цинь Чжэн и Му Хэ знали, что этот хрупкий баланс легко разрушить. Стоило эмоциям Цинь Чжэна хоть немного всколыхнуться, как все его спокойствие оказывалось лишь маской.
И тут появился юноша. Он был настолько неуместен, совершенно чужой человек, но стоило ему появиться в его сне, как Цинь Чжэну становилось трудно закончить этот кошмар до конца. Это заставляло Цинь Чжэна подозревать, что юноша — его субличность, созданная для того, чтобы защитить его от тех воспоминаний.
Но после разговоров с Му Хэ тот заверил, что его состояние стабильно, и никакой шизофрении нет — этот юноша не мог быть его субличностью.
Тогда кто он?
Слова о том, что он — Бессмертный Лю, Цинь Чжэн совершенно не воспринимал всерьез. Это сон, во сне может явиться что угодно, но к реальности это не имеет отношения.
Однако юноша перед ним… его длинные волосы подобны воронову крылу, губы ярко-красные, кожа прозрачно-белая, черты лица нежные и мягкие, словно написанные кистью. Его облик не был соблазнительным, он напоминал застывший иней на зимней ветке — совершенный, без единого изъяна, завораживающий.
Если что-то ненормально, значит, тут кроется нечисть.
Раньше, не разглядывая юношу так близко, Цинь Чжэн считал его просто миловидным, но теперь, когда они были так близко, он понял, что слово миловидный здесь неуместно.
Такое совершенное лицо казалось почти что демоническим, вряд ли человек может обладать таким.
Но называть его бессмертным…
В нем не было того духа небожителей, той недосягаемости. Цинь Чжэн мог коснуться его, просто протянув руку.
И Цинь Чжэн действительно протянул руку.
Он склонил голову, глядя на юношу сверху вниз, и, пользуясь своим ростом, коснулся его щеки — кожа оказалась теплой и мягкой. Цинь Чжэну это показалось знакомым, будто он уже касался этого раньше.
Юноша, чью щеку он потрогал, был ошеломлен внезапным действием. Расширив глаза, он в панике отступил на два шага, вынул руку из-за спины и, одной рукой прикрывая лицо, другой с хлопком ударил по руке Цинь Чжэна.
— Ты… ты что творишь?!
Если бы не сдержался, Лю Сюньшэн выругался бы: «Ах ты, бесстыдник!»
В душе Лю Сюньшэн считал, что люди должны почитать бессмертных. Стоило ему заявить о своем статусе, как Цинь Чжэн должен был склониться перед ним, а вместо этого тот первым делом полез к нему с непристойностями!
Истинный мерзавец!
Мужчина, получив удар по руке, не стал анализировать свое развязное поведение, а лишь опустил взгляд на свою ладонь и, усмехнувшись, произнес: — Мягкая.
Лю Сюньшэн, прикрывая лицо, нахмурился: — Конечно, мягкая.
А какая она должна быть, твердая что ли?
Но мужчина поднял веки, его глубокий взгляд был устремлен на Лю Сюньшэна: — И тонкая?
Лю Сюньшэн сначала не понял, почему Цинь Чжэн так спросил. Кожа у него тонкая — и что с того? Или Цинь Чжэн намекает, что у него «толстая кожа»?
Видимо, заметив замешательство на лице Лю Сюньшэна, мужчина пояснил: — Ты покраснел.
Лю Сюньшэн шумно вдохнул и обеими руками закрыл лицо, но даже без прикосновений чувствовал, как щеки пылают жаром, и этот жар распространяется на шею. Цинь Чжэн добавил:
— И уши покраснели.
— Ты зашел слишком далеко! — Лю Сюньшэн был охвачен стыдом и раздражением, не зная, как ответить. — Так ты разговариваешь с бессмертным?
— Бессмертный? — повторил Цинь Чжэн, оглядывая его с ног до головы. — Бессмертный Лю? Ты змеиный демон?
Например, в народе ласку часто называли «Великим господином Хуаном», боясь называть демонов напрямую. Цинь Чжэн полагал, что если юноша действительно бессмертный, он должен был назвать свой титул или дворец, в котором обитает.
— Я не демон! — Лю Сюньшэн не понимал, почему, не произнеся ни слова о «демонах», Цинь Чжэн сразу приплел их. — Я бессмертный, просто фамилия у меня Лю.
Лю Сюньшэн, сдерживая страх и желая укрепить свой статус бессмертного, решил показать Цинь Чжэну немного магии.
Он вытянул руку, и в следующее мгновение на его ладони расцвел цветок Куньшаньского Ночного Сияния, белый, как лунный свет. Через мгновение лепестки опали, превратившись в сияющую звездную пыль, которая, поднявшись в воздух, закружилась вокруг него и Цинь Чжэна.
Лю Сюньшэн задрал подбородок, гордо спросив: — Змеиный демон на такое способен?
Мужчина замер, его сомнения, казалось, рассеялись. Он кивнул и низким голосом произнес: — Бессмертный Лю.
Лю Сюньшэн счел, что ему удалось выкрутиться. Он взмахнул рукой, рассеивая свет, и облегченно выдохнул, после чего продолжил морочить голову собеседнику:
— Этот Бессмертный не только владеет магией, но и знает, что тебя зовут Цинь Чжэн, а дома у тебя растет Весенняя Кинжальная Орхидея, Пион и Куньшаньское Ночное Сияние.
Цинь Чжэн спросил его:
— Это тот самый цветок, который только что распустился у Бессмертного в руках?
— Именно, — ответил Лю Сюньшэн. — Это мой самый любимый цветок, поэтому я надеюсь, что ты будешь как следует ухаживать за своим Куньшаньским Ночным Сиянием. Если вырастишь его хорошо, то, когда он зацветет, я щедро тебя вознагражу.
— Это мой цветок, я, конечно, буду о нем заботиться, только… — мужчина сделал небольшую паузу, — какое дело Бессмертному до моего цветка?
Лю Сюньшэн опешил и вытаращил глаза. Он недоверчиво посмотрел на Цинь Чжэна, не зная, что ответить на такой прямолинейный вопрос.
— Я… я… — Лю Сюньшэн опустил голову, лихорадочно подыскивая оправдание. — Мне просто нравится.
Когда Лю Сюньшэн обманывал, он обычно слегка заикался от неуверенности, но стоило ему начать хвалить себя, как речь становилась гладкой:
— У твоего Куньшаньского Ночного Сияния листья такие свежие и нежные! Когда он зацветет, тысячи лепестков будут белы, как снег, и станут светиться, словно фонарики. Это редчайший цветок, он кому угодно понравится.
Сказав это, он подумал, что так оно и есть: его цветок действительно очень красив, иначе цветоводы, едва завидев его, не пытались бы выкопать прямо из земли. К тому же, когда он еще не скитался по глухим горам, в сезон цветения ёкаи, приходившие послушать его пение, не только хвалили его голос, но и восхищались тем, что его лепестки чисты и прекрасны, как снег.
Столько лет прошло, и лишь один Цинь Чжэн называл его уродливым! Цинь Чжэн совершенно не умел ценить его красоту.
Лю Сюньшэн ожидал, что, следуя своей привычке каждый раз при поливе обзывать его пошлым или изнеженным, Цинь Чжэн и в этот раз начнет спорить. Но, к удивлению, мужчина кивнул:
— Это верно.
Услышав такое, Лю Сюньшэн удивленно воскликнул и с любопытством посмотрел на Цинь Чжэна.
— Когда этот цветок только попал в мой дом, он был вялым и невзрачным, — услышав похвалу своему цветку, Цинь Чжэн не скрывал гордости. — Лишь благодаря моему тщательному уходу он стал таким прекрасным.
Лю Сюньшэн: «?»
Вялым и невзрачным? Это он о нем?
Не успел Лю Сюньшэн возразить, как Цинь Чжэн сделал шаг в его сторону и пообещал:
— Бессмертный Лю, я буду как следует ухаживать за этим Куньшаньским Ночным Сиянием.
Это было главной целью Лю Сюньшэна, поэтому он подсознательно одобрил:
— Вот и хорошо.
— Что касается обещанной вами щедрой награды… — Цинь Чжэн впился в него взглядом, внезапно подался вперед, нависая над ним, и отчетливо произнес: — Мне нужен только Бессмертный…
Последний звук еще не успел затихнуть, как сон внезапно оборвался.
Лицо Цинь Чжэна, находившееся совсем близко, в мгновение ока поглотила тьма. После короткого мига пустоты Лю Сюньшэн открыл глаза — на самом деле, глаз у него не было, но его духовное сознание покинуло сон и вернулось в реальность.
Поэтому полумрак, который он видел, был уже не сном, а спальней Цинь Чжэна, где были задернуты шторы. А в ушах звенел не низкий, медленный голос Цинь Чжэна, а трель птиц и звуки цитры, доносившиеся из телефона.
Это был будильник.
Цинь Чжэн проснулся, сон закончился, и Лю Сюньшэна вышвырнуло наружу.
Он замер на месте, вспоминая последние слова мужчины: «Мне нужен только Бессмертный».
…Нужен он?
Лю Сюньшэн перевел взгляд на мужчину, который медленно садился на кровати. Выражение лица Цинь Чжэна было равнодушным, он откинул одеяло и поднялся. Однако кое-что, открывшееся из-за неплотно завязанного халата, совсем не вязалось с его холодным видом.
Нет, возможно, даже если бы халат был завязан плотно, это все равно было бы заметно — уж больно очевидно.
Распутник!
Жизнь — штука нелегкая, подумал Лю Сюньшэн.
Ради того чтобы выжить, он лишился невинности: не только увидел на Цинь Чжэне то, чего видеть не следовало, так еще и в собственных снах подвергся домогательствам.
Вспоминать об этом было горько…
К счастью, его страдания не остались без награды.
Цинь Чжэн пообещал заботиться о нем. А что до «щедрой награды» в виде «мне нужен только Бессмертный» — Лю Сюньшэн и ухом не вел. Бессмертные вечно странствуют по свету, ему достаточно изредка заглядывать в сны Цинь Чжэна. В конце концов, Цинь Чжэн ведь не знает, что он и есть тот самый Куньшаньское Ночное Сияние. В его снах он — неуловимый Бессмертный Лю: хочет — появляется, хочет — исчезает, и Цинь Чжэн ничего не может с этим поделать.
Впрочем, Цинь Чжэн, которого Лю Сюньшэн окрестил распутником, был совершенно невиновен: то, что он видел — лишь естественная утренняя реакция любого мужчины. К тому же ту фразу во сне он даже не успел договорить до конца.
На самом деле Цинь Чжэн хотел сказать: «Мне достаточно того, чтобы Бессмертный каждую ночь являлся в моих снах и разговаривал со мной».
Как только появлялся юноша, кошмар прекращался — и Цинь Чжэну этого было достаточно. О другом он не задумывался: кто этот юноша, человек он, бессмертный, ёкай или призрак — это не имело никакого значения.
Му Хэ тоже говорил, что юноша, скорее всего, кто-то, кого он видел мельком, или плод воображения, возникший из-за нежелания видеть те мрачные сны — что на уме днем, то и во сне ночью.
Как человек, по которому сильно скучаешь, может присниться — это вполне естественно.
Ни слуховых галлюцинаций, ни видений, ни путаницы в мыслях у него не было. Просто общее состояние было неважным, он был утомлен.
На самом деле, даже если бы юноша не согласился на «щедрую награду», ничего бы не изменилось: в конечном счете, он был лишь персонажем его снов.
А раз это плод воображения, то стоит днем почаще думать о юноше, а перед сном внушить себе, что сегодня он обязательно приснится — и шансы на это будут велики. Зачем нужно его согласие, если он может видеть его, когда захочет?
Благодаря юноше прошлая ночь выдалась спокойной, позволив Цинь Чжэну проспать до рассвета. Освежившись в ванной, он вернулся в главную спальню и направился к балкону.
Заметив, что этот тип снова идет к нему в неподобающем виде, Лю Сюньшэн вспомнил, как во сне тот гладил его по щеке и отпускал непристойные шуточки, и поспешил закрыть свое духовное сознание, чтобы не увидеть чего-нибудь еще более неприличного.
Цинь Чжэн часто ворчал при поливе, называя его пошлым, изнеженным и капризным. Лю Сюньшэн, наслушавшись этого, сам начал думать, что, возможно, немного избалован, но с «пошлостью» он был категорически не согласен.
Говорят, не смотри на то, что неподобающе, и Лю Сюньшэн считал, что ведет себя благородно. Цинь Чжэн не следил за своей чистотой и репутацией, выставляя перед ним всё напоказ, а он, напротив, проявил выдержку и добровольно закрыл сознание, чтобы не видеть того, чего не следует — он ведь цветок с высокими моральными принципами.
Пока Лю Сюньшэн хвалил себя, спустя некоторое время он внезапно почувствовал неладное.
Даже с закрытым духовным сознанием, хотя он не мог видеть, слышать и говорить, его основное тело продолжало чувствовать холод и тепло. И теперь он ощутил, что его тело от какого-то внешнего воздействия постепенно нагревается.
Это чувство… точь-в-точь как когда он раньше грелся на солнце!
Лю Сюньшэн немедленно открыл сознание и тут же обнаружил, что Цинь Чжэн подошел к окну и открыл тяжелые, блокирующие свет шторы, чтобы солнечные лучи падали на каждый его лист.
«Ничего, ничего, может, он просто проветривает?» — утешал себя Лю Сюньшэн, наблюдая за мужчиной. Через пару минут одетый Цинь Чжэн вышел из гардеробной, и его носки снова были направлены в сторону Лю Сюньшэна.
Однако он не услышал мыслей цветка, а просто взял лейку и, как обычно, полил Пиончик, при этом заметив:
— Хм, уже не такой уродливый.
Ледяная роса хлынула на него, заставив очнуться. Даже когда Цинь Чжэн ушел, он не мог в это поверить.
Цинь Чжэн — великий обманщик!
Мужчина ведь обещал во сне заботиться о нем, как же он мог снова выставить его на солнце!
Лю Сюньшэн злился всё сильнее, дрожа от негодования. Он решил, что Цинь Чжэн — коварный распутник: он делает это, чтобы он не посмел не явиться в его сон. Видимо, Цинь Чжэн так жаждет любоваться его внешностью, что готов на всё ради того, чтобы заставить его показаться.
Просто возмутительно!
Однако Цинь Чжэна снова оклеветали.
Летом дни длинные, ночи короткие, поэтому Пиончик проводил на солнце больше времени, а Куньшаньское Ночное Сияние любило свет, так что это было как раз кстати.
Он знал, что Куньшаньское Ночное Сияние боится жары, прямых солнечных лучей и насекомых, поэтому повесил на панорамное окно дополнительный слой тюля, чтобы бабочки не залетали в комнату и не откладывали яйца на листьях. Эта прозрачная ткань рассеивала свет, не давая солнцу обжечь нежные листья. Кроме того, уходя из спальни, он специально не выключал кондиционер, ставя его на щадящий режим, чтобы температура в комнате не поднималась выше двадцати пяти градусов, иначе Пиончику могло стать дурно.
Завтракая, Цинь Чжэн особо предупредил тетю Фань:
— Тетя Фань, впредь не нужно переставлять тот горшок с Куньшаньским Ночным Сиянием из кабинета, я перенес его в свою спальню.
Тетя Фань могла заходить в кабинет Цинь Чжэна, чтобы прибраться или принести ночной перекус и чай, когда он задерживался допоздна. Но спальня была слишком личным пространством, и она никогда туда не входила, если только хозяин не просил о уборке.
— Хорошо, господин Цинь, — кивнула тетя Фань, а затем поинтересовалась: — Но скоро в городе Линчэн станет жарко, может, стоит переставить его, когда наступит зной?
Цинь Чжэн, который не просыпался среди ночи и отлично выспался, пребывал в хорошем настроении и с легкой улыбкой ответил:
— Нет нужды, в моей комнате работает кондиционер.
— О, хорошо.
http://bllate.org/book/34956/4313994
Готово:
