Вороны над Голливудом
Словно на балу, подошедшем к концу во внутренних покоях императорского дворца: Золушка потеряла свою хрустальную туфельку, принц — ту, что была ему милее всех. Слуги прибрали шумный танцевальный зал, и когда двенадцать раз пробили башенные часы, сказка закончилась, а спящая красавица погрузилась в сон. И тогда замок начал растворяться в наслоениях истории, покрываясь толстым слоем пыли.
Лао Гуй, зажав в зубах сигарету марки Хунтушань, стоял у входа в [Восточный Голливуд]. Он не заглядывал сюда уже очень давно — если быть точным, целых семь лет.
Семь лет — срок немалый, но и не сказать чтобы огромный.
Семи годами ранее Лао Гуй ещё звался Ся Шици. В те времена он занимал должность начальника отдела внешних связей Восточного Голливуда. Должность эта звучала скорее уничижительно, и когда знакомые подшучивали над ним, они звали его просто начальник отдела. Сам же Лао Гуй в ту пору изрядно гордился этим званием.
Возглавляемый им отдел именовался департаментом парковки автомобилей силами персонала, хотя по сути представлял собой обычную службу парковщиков. В его подчинении находилось шестеро парней, а ежемесячный оклад не дотягивал до трёх тысяч ровно на восемьсот юаней. Если везло и удавалось собрать щедрые чаевые, общая сумма за месяц дотягивала до трёх тысяч — по тем временам деньги весьма приличные. Какое-то время Лао Гуй любил хвастаться своим заработком перед окружающими: не имея за душой высокого социального положения, он пытался придать себе веса с помощью купюр.
Работая тогда парковщиком, Шици искренне верил, что курить Хунтушань могут лишь люди с особым шиком. Отдать десять юаней за пачку он не решался да и позволить себе не мог — он дымил Хуангуйхуа по два юаня за пачку. Все вокруг него смолили именно такие сигареты: недорогие, но вполне сносные на вкус.
Теперь же марок сигарет развелось видимо-невидимо, а эпоха Хунтушань безвозвратно канула в лету.
Лао Гуй открыл дверцу машины и неторопливо ступил на землю. Семь лет назад покрытие у Восточного Голливуда сияло чище пола в его тогдашней съёмной халупе — сплошной синеватый гранит, который Лао Гуй со своими подчинёнными выдраивал по нескольку раз на дню. Теперь же всё вокруг покрылось ухабами и выбоинами, являя собой удручающее зрелище заброшенности.
Налетевший зимний ветерок заставил жалобно заскрипеть и завыть некогда ослепительные световые короба [Восточного Голливуда], казалось, они готовы рухнуть в любую секунду. Лао Гуй инстинктивно отступил на пару шагов назад — безопасность превыше всего.
Когда же это место успело превратиться в такое безобразие? Лао Гуй поднёс ко рту сигарету, надеясь продолжить курение и как следует предаться воспоминаниям о тех горьких годах, но обнаружил лишь окурок. Он уже хотел было бросить его куда попало, но врождённая аккуратность заставила его тщательно затушить бычок в пепельнице прямо в салоне машины.
Медленно продвигаясь вдоль заросшей полынью дорожки [Восточного Голливуда] во внутренний двор, Лао Гуй замер на месте и простоял неподвижно ровно тридцать минут. Он смотрел на это старое здание так, будто созерцал давнего друга. Если бы представилась возможность, он бы с удовольствием угостил его сигаретой; пожалуй, эта обветшалая многоэтажка оставалась единственным существом на свете, способным выслушать его излияния.
Семь лет назад… Лао Гую оставалось всего несколько месяцев до двадцатилетия.
Какая стояла погода в тот день, Лао Гуй уже не помнил. В памяти отпечаталось лишь то, что в те дни он безумно, до потери рассудка любил мужчину по имени Мэн Е, в то время как самого его звали Шици — Ся Шици.
Семь лет назад… В ту пору он ещё курил Хуангуйхуа. В ту пору, когда они расстались.
Мэн Е стоял перед Шици, а его друзья сидели на диване позади. Наносное пренебрежение, презрение, высокомерие — вся эта гнетущая атмосфера буквально пропитывала воздух. Шици никак не мог взять в толк: почему из-за обычного расставания Мэн Е поднял такую шумиху? Сяо Чуань, Ван Хуншу, Вэнь Цун — все они сидели там, и все они были друзьями Мэн Е, но вовсе не Шици.
Группа поддержки Мэн Е во главе с его близкими?
Круг общения Шици был узок, и даже если у него находились друзья, они явно не шли ни в какое сравнение с высокопоставленными товарищами Мэн Е. Его отец трудился обычным таксистом, подрабатывая по ночам, своего автомобиля у семьи не было, и вот сын водителя устроился помогать людям с парковкой. По общему мнению, если бы не случилось какого-то чуда, Ся Шици суждено было повторить унылый и бедный жизненный путь своего отца — такова суровая реальность.
В тот день в отдельном кабинете [Восточного Голливуда] Мэн Е сказал ему:
— Даже между гетеросексуалами через три года любовь угасает. От избытка знакомства всё страстное исчезает без следа, а людей засасывает серая рутина. То, что нравится мне, не нравится тебе; то, о чём я прошу тебя позаботиться, ты не делаешь никогда. Вести бизнес — тяжелейший труд, день за днём возвращаясь домой, я чувствую, как груз проблем становится всё невыносимее. Теперь, всё хорошенько обдумав, я считаю, что пока мы еще молоды и пока между нами нет никаких обязательств, стоит поставить в наших отношениях красивую и окончательную точку.
Шици сидел в углу комнаты. Он не владел столь замысловатыми рассуждениями и не умел подбирать столь изысканные слова, поэтому всё, что ему оставалось — это лишь робко кивнуть и выдавить тихое:
— Понятно.
Затем он покорно стал дожидаться приговора.
Мэн Е продолжил:
— Когда двое живут вместе, нельзя постоянно дотошно подсчитывать каждую копейку. Я знаю, что пока мы были рядом, ты действительно потратил немало денег, и то, что ты когда-то спас меня, я не забуду до конца своих дней. Но, Шици, любовь ушла. Жизнь стала слишком пресной, а между нами слишком много вещей, которые друг другу не подходят. Я предупреждал тебя об этом бесчисленное количество раз, но ты вечно меня не слушал. Честно говоря, сейчас мне больнее, чем тебе. Я считаю, что продолжать отношения из чувства благодарности — это неуважение к тебе, это ведь уже не любовь, верно? Именно поэтому в присутствии этих друзей я хочу внести полную ясность. Не хватало ещё, чтобы за спиной судачили, будто Ся Шици был со мной в самую трудную минуту, а разбогатев, я его бросил. Поступать по-человечески — значит быть честным, так ведь?
Шици кивнул:
— Спасибо… э-э… хорошо.
Что ещё он мог сказать? Речи собеседника лились гладко и складно, а его собственные коронные уличные шуточки здесь были абсолютно не к месту.
Шици обвёл взглядом друзей Мэн Е. Ему было всего двадцать, он ещё во многом заблуждался, но всё же отчётливо чувствовал: эти люди явились сюда свысока, словно делая великое одолжение. До чего же они были недобры, до чего… Шици даже не находил подходящих слов.
С самого начала их знакомства эти люди давали ему понять, что он из другого теста. Порой и сам Шици чувствовал, что позорит Мэн Е. Неоконченная старшая школа, провинциальные замашки, мещанство, близорукость, полное отсутствие кругозора и социальной зрелости — вот лишь несколько ярлыков из бесчисленного множества, что они на него навесили. Жестоко, но факт.
И всё же, к чему было выставлять это презрение напоказ столь откровенно? Вы же все позиционируете себя людьми с высшим образованием, повидавшими мир, зачем мелочиться? Каждый из вас — владелец какого-никакого капитала, все курите Хунтушань, ну зачем приходить и травить какого-то парковщика? Шици раз за разом задавал этот вопрос самому себе. Разумеется, это были лишь бессильные внутренние стенания: у него не хватало смелости сопротивляться, да и силы были неравны.
— Я действительно не играю тобой, ты же сам понимаешь. Прошло три года, мы оба вложили немало сил, но я изо дня в день терпел твою дремучесть, твою инфантильность и старался изо всех сил. Ты задумывался, как мне было больно, когда я делал столько для тебя, а в ответ видел лишь нежелание развиваться? Поверь, мне тоже очень жаль, я сделал всё, что мог. Ваш управляющий пообещал выплатить тебе пособие по сокращению за полгода, это неплохие деньги. Ты выручил меня в самый мрачный период жизни, и я искренне благодарен. Мы неплохо провели эти годы вместе, и я не хочу оставлять тебя в обиде. Так что возьми эти двести тысяч, пусть это станет компенсацией за наши совместные три года. Я вовсе не смотрю на тебя свысока, не пойми меня неправильно, просто мне кажется, что эти деньги тебе действительно нужны, ты ведь всегда так любишь деньги… — Мэн Е жаловался, тяжело вздыхал, его голос утратил обычную резкость. Он то ли пытался оправдаться, то ли считал любые объяснения излишними — сплошное противоречие. Опустив глаза на очень миловидное лицо Ся Шици, он мысленно вздыхал: почему в нём совершенно нет внутренней глубины?
Шици посмотрел на стол: там аккуратной стопкой возвышалась пачка новеньких, хрустящих юаней — до того яркая, что от её блеска резало глаза. Интересно, сколько пачек Хунтушань на них можно купить? А сколько новых кальсонов?
— Раз мы просто расходимся, зачем меня увольнять? — поколебавшись, спросил Шици.
Он смотрел прямо на Ван Хуншу, поскольку тот являлся владельцем Восточного Голливуда.
Сяо Чуань усмехнулся:
— Шици, бери давай. Возьмёшь — всем будет легче. Мэн Е теперь возвращается домой, и твои преследования ни к чему хорошему не приведут. Разве ты не видишь пропасть между вами? Он — магистр, из интеллигентной семьи, и пусть его дело пока невелико, в Гаофан он человек серьёзный. А ты кто? Обычный бродяга с неполным средним образованием. Если вы не расстанетесь сейчас же, в будущем вас ждет невообразимая трагедия. Послушай, не ставь людей в неловкое положение. Вам с Мэн Е нужно начинать новую жизнь, а при встрече обоим будет только неловко. У Мэн Е характер мягкий, он ни за что бы на это не согласился, так что это я заставил его. Если хочешь кого-то ненавидеть, ненавидь меня, пожалуйста, записывай все претензии на мой счёт, это исключительно моя идея, честно.
Шици не знал, что ответить. Он был один, а их целая толпа — целая банда людей с дипломами престижных вузов, с влиятельными покровителями и надежным тылом. Сам же он, Ся Шици, — сын простого шофёра, недоучка, бросивший старшую школу. У него не было за спиной никаких гор, на которые можно опереться, поэтому у него не осталось даже капли гордости. Ему были нужны эти двести тысяч. На них можно погасить все долги и даже купить отцу ту самую такси с лицензией, о которой тот давно мечтал. Он нуждался в этих деньгах, а потому поступился последними остатками самоуважения ради выживания.
— Ну так когда ты пойдёшь собирать свои вещи? — глядя на Мэн Е, промолвил Шици, совершенно не соображая, что ещё можно сказать. Спустя семь лет Лао Гуй сможет лихо и без единого матерного слова отчитывать кого угодно, но тогдашний Шици был лишь двадцатилетним пареньком с неполным средним образованием и глубоко укоренившимся чувством неполноценности.
— Вещи? Оставь их, они мне не нужны, забирай себе, — бросил Мэн Е, глядя на Шици взглядом, в котором сквозило раздражение. Да уж, он и сам теперь не понимал, как мог целых три года прожить рядом с таким грубым, невоспитанным человеком. Молодость, буйство — оступился раз, и расплата на всю жизнь! Каким бы смазливым ни было лицо этого человека, духовная пропасть между ними непреодолима для тел. И как он мог… как мог делить постель с таким существом целых три года? Мэн Е больше не хотел… больше никогда не желал иметь с ним ничего общего.
— Ладно, эти деньги я не смогу унести так, надо поискать пластиковый пакет.
Шици развернулся, вышел за дверь и принёс оттуда чёрный мешок для мусора, после чего стал складывать пачку за пачкой прямо на глазах у изумлённой публики в этот дешёвый пакет ценой в два гроша. Присутствующие молча наблюдали за ним, не протянув и руки. От их взглядов, острых как иглы, Шици впал в полное отчаяние: ладно, раз на нём и так столько грехов, одним больше, одним меньше — роли не играет. Мэн Е смотрел на него с глубоким разочарованием. Подняв глаза, Шици заметил, как Сяо Чуань кинул Мэн Е красноречивый взгляд: мол, я же говорил! Мэн Е обречённо покачал головой, ответив ему выражением вынужденной беспомощности и горького вздоха.
Шици с педантичной аккуратностью пересчитал все двадцать пачек. Всё верно: ровно двести тысяч, ни юанем больше, ни юанем меньше. Поднявшись, он обратился к своему шефу:
— Борис… то есть, шеф, можно ли сказать людям, что я увольняюсь из-за перехода на другую работу?
Да, позорное клеймо увольнения с «волчьим билетом» ему было совсем ни к чему.
— Без проблем, — с лёгкой улыбкой ответил Ван Хуншу.
И Шици, прижимая к груди злополучный пакет, медленно вышел вон. С той минуты и до самого конца он больше ни разу не взглянул на Мэн Е. То ли из страха, то ли из отвращения… впрочем, неважно. Главное — он больше не хотел пересекаться с этим человеком взглядами.
Стая ворон, потревоженная неизвестно чем, с громким карканьем вылетела из разбитого окна. Лао Гуй в воспоминаниях вздрогнул от неожиданности. Он вспомнил, что в день похорон отца на кладбище тоже крутилось полно каркающих птиц. Тогда он чувствовал себя на удивление легко: купил любимое вино бати, полностью закрыл все долги и с чувством глубокого облегчения сжёг всё имущество, которое тайком от него скупал у того человека. Тот вечно притаскивал в дом всякую никому не нужную рухлядь, а когда она не продавалась, уныло вздыхал. Шици всякий раз потихоньку собирал деньги, чтобы выкупить у него часть товара, делая всё, что было в его силах. За три года долги Шици росли как снежный ком, а дела Мэн Е шли всё лучше и лучше. Поначалу, заключая удачную сделку, Мэн Е частенько приносил домой ресторанную еду и бутылочку, чтобы побаловать его — они вместе делили и радости, и горести.
Позже, когда тот вернулся в свой собственный круг, Шици перестал быть для него единственным. Мэн Е не раз требовал, чтобы Шици взялся за учёбу — пусть даже в вечерней школе. Шици и сам был не против, но как учиться, если висят долги? В реальной жизни всё упирается в жёсткий финансовый расчёт, поэтому приходилось отказывать. Разве он не понимал, как сильно разочаровывает Мэн Е? Но пропасть между реальностью и несбыточными мечтами непреодолима — такова жизнь.
По сей день Лао Гуй не мог взять в толк, почему тогдашний Шици вёл себя столь наивно — по крайней мере, мог бы обложить его трёхэтажным матом для выпуска пара. Он часто корил себя за это, но поделать ничего не мог: образования кот наплакал, мир двадцатилетнего Шици семилетней давности был до смешного мал, а сердце вмещало лишь одного-единственного человека, не оставляя места ничему больше.
Отец так и не дождался своей собственной такси. Шици купил ему лучшее место на кладбище, а сжигая поминальную бумагу, отправил следом целые автопарки бумажных машин самых разных марок, с номерами исключительно из четвёрок да восьмёрок — бумажные поделки обошлись в круглую сумму. Какая-то родственница по отцовской линии обмолвилась, что хорошо устроенная могила предков приносит удачу потомкам. Тогда Шици чувствовал себя отъявленным негодяем, поэтому выкупил для совместного захоронения отца и матери самое дорогое место на кладбище Гаофана. Девяносто девять тысяч девятьсот девяносто юаней — смехотворная, в сущности, цифра. Поговаривали, что по соседству с могилой его родителей покоился крупный чиновник ранга мэра города. В тот миг на душе у Шици стало чуть спокойнее, хотя в карманах осталось ровно пятьсот юаней.
Умирая, отец сжимал его руку и говорил: «Сынок, прожить жизнь ни перед кем не оставшись в долгу — уже великое достижение. Я не требую от тебя грандиозных успехов, но позаботься о себе заблаговременно: оформи страховку, женись, если получится, а если нет — хоть усынови кого-нибудь, чтобы в старости было на кого опереться».
Тогда Шици рыдал так, будто душа рвалась на части. Три года он затаил обиду на отца, но исходив вдоль и поперёк целый свет, в конце концов понял: ближе матери и отца у него никого нет, и только они до самого конца бескорыстно переживали за него.
В день похорон Шици долго стоял у могил под карканье ворон. Чёрные птицы всё не переставали издавать тоскливые звуки, от которых сердце Шици обливалось кровью. С самого момента разрыва с Мэн Е он не проронил ни слезинки, но на кладбище рыдал так безутешно, что едва не лишился чувств, чуть не отправившись следом за только что погребённым отцом. После того плача Шици словно прозрел. Он решил покинуть этот город в поисках тихой, пусть и не богатой, но стабильной жизни. Однако твёрдо уяснил одно: деньги зарабатывать нужно кров из носу, жить в нищете больше нельзя. Тот неблагодарный подлец, мерзавец… если бы у него появились деньги, думалось тогда Шици, он бы сбросил их все до единой монетки прямо тому в физиономию.
Шум взлетающих ворон вырвал Лао Гуя из воспоминаний. Он улыбнулся, позабавленный собственной глупой затеей тех лет. В сердечных делах и впрямь не бывает правых и виноватых — формулы обоюдного согласия достаточно, чтобы оправдать всё. Старший был прав: раз сам согласился, то и винить некого. Швыряться мелкими монетами — это ж какая морока, руки отвалятся!
— Мы вдвоём плывём в лодке, собираем водный орех, ой собираем водный орех, если милый сердцем мил, зацветет любовь опять… Словно два листочка мы, не расстанемся вовек…
Эту старую привязчивую песенку Лао Гуй нежно любил. Он оставался всё тем же сентиментальным простофилей, ведь когда-то мать пела её, убаюкивая его по вечерам. Неудивительно, что на звонке телефона у Лао Гуя по сей день стоял именно этот мотив. Одной рукой придерживая руль, другой Лао Гуй принялся натягивать наушник: не дай бог гаишники заприметят — тут же выпишут штраф на двести юаней.
— Алло, братец? О, всё ещё сидишь в Мельбурне, яйца высиживаешь? Ладно тебе, коль не высиживаются — возвращайся. Где ещё будет лучше, чем дома? Родина ждет… Да шучу я, шучу. Во всём виноват ты, я докатился до такой жизни исключительно по твоей милости… Ну конечно, а то давай-ка сойдёмся с тобой парочкой, я не против, что у тебя жена и дети… Тьфу ты… невестка, прости, ради бога, прости, шучу ведь! Честное слово, я вас вчера во сне видел, клянусь, клянусь! Дома всё отлично, никаких проблем. Да я и сам… разве не от нечего делать приглядываю за вашим добром? Ваше добро — моё добро, ха-ха, пошутил, пошутил. К тому же зарплату вы платите приличную, куда деваться? Какое тут транжирение талантов? Разве денег когда-нибудь бывает много… хватает на жизнь — и ладно… Серьёзно, за эти годы в бизнесе сердце уже пару раз чуть не разорвалось. Возвращай старшего к делам, он за работу — и я за работу… Честное слово! Девушка? Не нужна, даром не надо. Я генетический брак, назад дороги нет. Рожайте побольше детей, удочерите мне девчонку в наследницы, мне с меня хватит, честно! Давайте, поднажмите, лучше сразу взвод подкрепления… Старший не справляется? Ладно, вышлю вам из Китая тигриный член… Тьфу ты, чтоб язык мой отсох! Я… Невестка, понял я, понял, одет тепло, правда! Все витамины, что присылали, ем исправно. Мои почки в абсолютном порядке, честное слово! Знаю-знаю, буду проверяться, раз в месяц, даю слово. Клянусь! Если не пойду в больницу, пусть у невестки следующий ребёнок родится без задницы… Твою мать! Невестка, ты чего говоришь-то?! Ладно-ладно, обещаю, пойду к врачу, довольно?!
Лао Гуй сбросил вызов, обречённо покачал головой и усмехнулся. Он легонько похлопал себя по пояснице и горько вздохнул: ему ведь ещё и двадцати семи не исполнилось, верно? Лао Гуй стряхнул пепел с сигареты и поднял глаза к небу, где резво кружились и заливались карканьем вороны. До чего же прекрасна жизнь… Какое всё-таки счастье — быть здоровым!
Один бог знает, как он прожил все эти годы. Покинув Гаофан в полном помрачении рассудка, он какое-то время бесновался, сам толком не понимая, чего ищет. Не имея внутреннего стержня, он отчаянно пытался его обрести: три месяца следовал маршрутом тибетских паломников, совершая земные поклоны через каждые три шага, но из-за недостатка искренности бросил это дело. Позже его заносило в самые разные края, увиденное множилось, а беспокойство в душе лишь росло — он понятия не имел, к чему стремиться. На дорогах своих скитаний он встречал множество людей — образованных и неграмотных, и каждый из них упорно, по-настоящему боролся за жизнь.
Позже ему довелось встретиться со старым чабаном. Сидя как-то на глинистом холме за беседой, старик обронил фразу:
— Чего ломать голову? Живи себе тихонько, никого не обижай, да и замахиваться на слишком многое не стоит, вот и вся мудрость.
http://bllate.org/book/34838/4299693
Готово:
