Он медленно разжал пальцы.
— Дяньсюэ Мин как-то ограничил тему?
Я замер, пораженный его словами.
«Он согласился... Неужели правда согласился?»
Линь Чжунтань легонько щелкнул меня пальцем по лбу, прямо меж бровей.
— Чего застыл? Тебе ведь срочно нужно, разве нет?
Я поспешно отпрянул.
— Нет, никаких особых требований не было.
***
Написание картины, подобной «Ночной прогулке в праздник Циси», требовало немало времени. К тому же сейчас шли учебные будни, а не дни отдыха. Днем Линь Чжунтань пропадал на занятиях, по вечерам куда-то уходил, так что свободные часы у него выпадали лишь глубокой ночью, после четвертой четверти часа Свиньи, когда он наконец возвращался в свои покои.
Те несколько дней, пока он работал над свитком, я неотлучно находился рядом: наливал чай, растирал тушь, подавал полотенце — делал всё, что было в моих силах.
Как-то раз он засиделся совсем допоздна. Я даже сходил умыться ледяной водой, но сон всё равно сморил меня, и я сам не заметил, как уснул, уткнувшись лицом в столешницу.
Очнулся я от оглушительного грохота за окном.
Раскат грома разорвал тишину, будто взорвавшись прямо над ухом.
Вздрогнув, я испуганно выпрямился. Растерянно огляделся по сторонам и только тогда понял, что на улице разыгралась буря.
Линь Чжунтань всё еще рисовал. Из коридора тихо вошел Байчи и притворил ставни, спасая комнату от ворвавшихся брызг.
— Молодой господин, молодой господин Чунь, на улице ливень стеной.
Вместе с сырым ветром в покои проникла зябкая прохлада. Я зябко передернул плечами.
— Я не взял с собой зонт. Байчи, не найдешь для меня один?
Слуга охотно кивнул.
Но дождь лишь расходился сильнее. Я ждал и ждал, однако буря не утихала. Глядя, как оседают крупицы в песочных часах, я понял, что медлить больше нельзя, и решился идти под дождем.
Стоило мне раскрыть зонт за порогом, как небосвод расколола ослепительная вспышка молнии. В следующее мгновение раздался оглушительный треск — буря повалила во дворе что-то тяжелое. От неожиданности я отпрянул назад на пару шагов.
В этот момент из комнаты вышел Линь Чжунтань. Окинув хмурым взглядом бушующую стихию, он повернулся ко мне:
— Гроза слишком сильная. Оставайся сегодня здесь.
Я уже собирался вежливо отказаться, как новый громовой раскат сотряс землю, а резкий порыв ветра безжалостно задул огонек в моем лотосовом фонаре.
До моих покоев отсюда было не меньше четверти часа пути. Без света, под хлещущим ливнем и непрекращающимися грозовыми ударами, идти по ночной академии было чистым безумием.
В итоге мне пришлось остаться. Но возникла крайне неловкая заминка. Свободных комнат у Линь Чжунтаня не водилось. Если не ложиться с ним, то оставалось делить постель с Цинцю или Байчи — но эти двое ни за что бы не осмелились спать со мной в одной комнате.
Стоило мне лишь бросить взгляд на Байчи, как тот торопливо заговорил:
— Молодой господин Чунь, я сейчас же принесу для вас постель!
Парень оказался расторопным: в мгновение ока расстелил на постели Линь Чжунтаня второе одеяло. Тем временем Цинцю ушел в купальню, чтобы помочь хозяину с омовением. Я же пришел сюда уже чистым, поэтому теперь мне оставалось лишь неприкаянно топтаться у кровати.
Закончив с постелью, Байчи притушил большинство светильников, оставив лишь один у окна, который едва разгонял полумрак. С тихим поклоном он выскользнул за дверь.
Спустя какое-то время за дверью купальни послышался шорох. Линь Чжунтань вполголоса отдал какое-то распоряжение, и вскоре Цинцю ушел, унося охапку сменного платья. Мы остались наедине.
Подойдя к постели и заметив, что я всё ещё стою, Чжунтань безучастно спросил:
— Почему не ложишься?
Я перевел взгляд с него на кровать.
— С какой стороны ляжешь? С краю или у стены?
— С краю.
— Тогда я займу место у стены, — быстро проговорил я, юркнул под одеяло и натянул его до самого подбородка. Вскоре рядом лег и Линь Чжунтань.
Прежде мы тоже оставались наедине, но тогда он был занят свитком. Теперь же, когда мы лежали бок о бок в полутьме, перед глазами против воли начали всплывать воспоминания о той ночи в карете...
Я сижу у него на коленях, касаясь губами его губ.
Я зажмурился и тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нужно спать. Немедленно.
Но гроза на улице не утихала. Порывы ветра с силой бились в ставни, а раскаты грома следовали один за другим с такой яростью, что сна не было ни в одном глазу. При каждом новом ударе стихии я невольно сжимался и мелко дрожал.
Память упрямо уносила меня назад, в убогую хижину Фань У. В одну из таких же грозовых ночей отчим, мертвецки пьяный, избил меня до полусмерти, а после, схватив за шиворот, вышвырнул в холодный хлев к скотине и запер дверь. Старый бык знал меня и не тронул, но я, забившись в самый темный угол, рыдал от ужаса перед грохотом небес. Помню, как бросился под косой ливень, отчаянно колотя кулаками в дубовые доски:
— Отец! Прости меня, папочка!.. Впусти меня, пожалуйста, впусти!..
Дверь так и не открылась. Приемная мать ушла еще засветло в соседнюю деревню помогать роженице. Лишь много позже я узнал, что Фань У, бросив меня за порог, сразу же завалился спать и дрых без задних ног, не слыша моих криков. Когда матушка вернулась, я уже горел в беспамятстве.
К счастью, она не была совсем уж черства сердцем. Увидев меня в лихорадке, она сразу же схватила меня на руки и побежала к лекарю. В ту ночь я прижимался к ней так долго, как никогда прежде. Я ревел, размазывая слезы по щекам, а она гладила меня по лицу с небывалой нежностью:
— Чунди, милый мой, не плачь. Вот поправишься, и матушка напечет твоих любимых сладких лепешек с красными бобами. Не плачь, хороший мой.
Я ведь действительно любил её всем сердцем. Любил до того дня, пока она сама не открыла мне жестокую правду.
Когда она уходила, я неотлучно сидел у её изголовья. Но она даже не взглянула на меня — все её затухающие силы уходили на то, чтобы неотрывно смотреть на запертую дверь. Но я всё равно цеплялся за её холодеющие пальцы и умолял:
— Матушка, матушка, не засыпай!..
Она не слышала меня. С последним вздохом с её бледных губ сорвалось лишь чужое имя:
— Чжунтань... Сын мой!..
С этим хриплым, полным отчаяния стоном её душа покинула тело.
***
— Боишься? — негромкий голос Линь Чжунтаня выдернул меня из омута прошлого.
Я вздрогнул, не успев совладать с нахлынувшими чувствами. Пока я сидел, оглушенный нахлынувшей горечью, он протянул ко мне руку. Повинуясь глупому порыву, я крепко схватил его за запястье. Глядя на его бледную кожу, я почувствовал, как в груди поднимается темная, неуправляемая волна обиды.
Ведь это он должен был терпеть побои Фань У. Это его должны были швырять в вонючий хлев на съедение собакам и грозе. А когда наша матушка умирала, он даже не соизволил прийти и облегчить её последние минуты. Тринадцать лет я был ей сыном. Я держал её за руку, когда дыхание покидало её грудь, но даже на пороге смерти все её мысли были заняты лишь им. Одним им — её настоящей плотью и кровью.
Ослепленный яростью, я притянул его ладонь к лицу и со всей силы вонзил зубы в тыльную сторону ладони.
Лишь когда до моих ушей донесся его глухой стон, пелена с глаз спала. Осознав, какое безумие совершил, я в ужасе разжал челюсти и оцепенел. На его коже багровел четкий полукруг от моих зубов.
Глядя на сочащуюся сукровицей отметину и вспомнив, как этот человек ночами напролет вырисовывал для меня свиток, я почувствовал удушающий стыд. В глупом порыве исправить содеянное я склонился ниже и провел кончиком языка по укусу — словно лаская рану, пытаясь стереть её следы.
Когда до меня дошло, что я делаю, земля ушла из-под ног.
Линь Чжунтань из-за постоянного приема снадобий всегда пах горьковатыми целебными травами, и сейчас этот тонкий, дурманящий аромат окутал меня с головой.
Опомнившись, я резко отбросил его руку и, не смея даже взглянуть ему в глаза, с головой зарылся под одеяло, сжавшись в комок от стыда.
Я пролежал так целую вечность, прежде чем край одеяла слегка натянулся.
— Задохнешься ведь, — раздался его ровный, спокойный голос. Словно он и вовсе не заметил моей безумной выходки.
Я невольно вспомнил тот случай в повозке. Тогда я нагло поцеловал его, но на следующий день он вел себя как ни в чем не бывало, словно той позорной сцены никогда и не было.
Набравшись смелости, я высунул нос из-под одеяла и повернулся к нему. Я хотел прямо спросить, помнит ли он ту ночь, но стоило мне натолкнуться на его безмятежный взор, как вся моя решимость мгновенно испарилась.
Пришлось трусливо отвернуться к стене. По счастью, гроза за окном начала утихать, и я незаметно провалился в глубокий, сонный туман.
***
Когда я открыл глаза, серые предрассветные сумерки уже проникали сквозь щели ставней. Оказалось, что за ночь я умудрился перекатиться вплотную к Линь Чжунтаню и теперь лежал, уткнувшись ему в грудь, бесцеремонно закинув ногу на его бедро.
Но вершиной моего позора стало то, что его ладонь покоилась прямо на моей щиколотке.
Дыхание Чжунтаня было ровным — он спал. Я затаил дыхание и попытался медленно, по миллиметру, убрать ногу. Но стоило мне почти освободиться из его плена, как длинные пальцы резко сомкнулись на моей лодыжке, не позволяя шевельнуться.
http://bllate.org/book/34746/4476826
Готово:
