Отец считал, что в дороге до столицы не стоит выставлять напоказ богатство, дабы не привлечь внимание разбойников, а потому нам с Линь Чжунтанем пришлось ехать в одном экипаже.
С тех пор как три года назад я толкнул его в воду, мы почти не оказывались наедине. Я не желал с ним знаться, а Чжунтань был не из тех, кто станет навязываться вопреки чужой холодности. За все три года в поместье Линь он пытался заговорить со мной несколько раз, но я неизменно хранил молчание, а при случайных встречах даже не удостаивал его обращением «Второй брат» — просто проходил мимо, будто перед пустотой.
Со временем он тоже перестал делать шаги навстречу.
Так мы и ехали в полном молчании. Я коротал время за книгами, он же предавался праздному досугу — неторопливо расставлял шахматные фигуры, пил чай и ни разу не раскрыл ни одного свитка.
Я приметил, что на каждой стоянке Линь Чжунтань брал с собой какую-то тетрадь, уходил подальше от повозки и возвращался лишь спустя время. В экипаже он её никогда не раскрывал, так что мне оставалось лишь гадать о её содержимом.
Появилось подозрение, не скрываются ли на этих страницах вопросы к первому экзамену. Хоть нас и зачислили в Императорскую академию, в первый же месяц всех новоприбывших ждало испытание. За провал оттуда не выгоняли, но прояви я себя дурно — и отец окончательно сочтёт меня никчёмным.
Прежний наставник Чжунтаня когда-то преподавал в академии; вполне вероятно, что он заранее раздобыл вопросы, чтобы его ученик, подобно юному фениксу, воспарил над остальными и поразил всех с первого же шага.
Впрочем, всё это оставалось лишь моими догадками.
До столицы оставалось чуть больше сотни ли. Я привычно читал, когда катившийся по широкому тракту экипаж резко подбросило. От сильного толчка я оторвал взгляд от свитка.
Экипаж замер. Не успел я открыть рот, чтобы спросить, что стряслось, как Чжунтань крепко перехватил меня за запястье.
— Сейчас побежишь за мной, — его голос, уже переменившийся, окрепший после юношеской ломки, прозвучал чисто и глубоко, точно старинный напев.
Почуяв неладное, я в панике прошептал:
— Разбойники? Но мы же почти у самой столицы!
Чжунтань, прильнув к щели в оконной занавеске, отозвался едва слышно:
— В столице недавно сменился великий генерал Шестнадцати гвардий. Каждому новому ставленнику надобно выслужиться перед троном. Они нарочно прикрывают глаза на бесчинства придорожного сброда, позволяя шайкам разрастись, дабы потом одним ударом стяжать славу спасителей.
— Но ведь… те, кого убьют разбойники, уже не…
Чжунтань обернулся. В его бездонных, всегда чарующих глазах не было ни капли сочувствия — лишь холодный расчёт. Я мгновенно всё понял и прикусил язык. Теперь оставалось лишь вслушиваться в то, что происходило снаружи.
Опасения оправдались: до слуха донёсся звон скрестившихся клинков, перемежающийся дикими криками и стонами раненых. Я никогда прежде не бывал в подобных переделках, и ладони мои мгновенно взмокли от липкого страха.
Вдруг экипаж содрогнулся от мощного удара. Плотная занавесь с треском разошлась надвое под ударом тесака, и в проёме возник полуобнажённый детина со шрамом через всё лицо.
Увидев нас, разбойник хищно оскалился:
— Ишь ты! Притаились тут два неженки. Сладкая добыча!
Крик застрял у меня в горле. Чжунтань среагировал мгновенно: взмахнув рукой, он плеснул разбойнику в лицо золотую пудру для каллиграфии. Сверкающая пыль забила детине глаза. Тот взвыл, а Чжунтань точным, резким ударом ноги в грудь вышиб его наружу и поволок меня следом.
Никогда в жизни я не бежал так быстро. В спешке я потерял одну туфлю, но остановиться не смел. Разбойники пустились в погоню, и в лесную чащу за нами устремились всадники. Чжунтань упрямо тащил меня сквозь колючий кустарник и бурелом. Босая нога то и дело натыкалась на острые сучья и камни, острая боль пронзала до самого сердца, но я терпел стиснув зубы. Больше всего на свете я боялся, что Чжунтань бросит меня здесь одного.
Позади всё ещё гремели крики преследователей. Страх затапливал разум. Когда мы добежали до глухого малинника, Чжунтань вдруг замер. Я понимал, что стал для него обузой, и не смел проронить ни слова. Он быстро огляделся и, бесцеремонно схватив меня, втолкнул в глубокую яму под вывернутым корнем дерева.
На дне ямы лежали острые камни. Спину обожгло болью, и я судорожно вздохнул. Не успел я издать ни звука, как Чжунтань скользнул следом, набросал сверху сухой травы и намертво зажал мне рот ладонью.
Его пальцы всё ещё были покрыты золотой пылью. Крупицы попали мне на губы, во рту разлился горький металлический вкус, и я поспешно стиснул зубы.
Укрытие было тесным, мы лежали, не смея шелохнуться. Горячее дыхание Чжунтаня щекотало мне щёку. И как только умудрялся? После безумного бега сквозь грязь и ветки от него по-прежнему исходил тонкий, благородный аромат благовоний.
Шаги разбойников звучали всё ближе. От ужаса я зажмурился. Если нас найдут, то порешат на месте.
«Мы ведь родились с ним в один год, в один день и час, — тоскливо подумал я. — Неужто и погибнуть суждено в один день?»
А случись это, в поместье все будут оплакивать лишь Чжунтаня. Обо мне никто и слезинки не прольёт.
В разгаре этих горьких мыслей сухая трава над нашими ногами зашуршала — судя по всему, кто-то наугад шарил в кустах тесаком. От страха я оцепенел. Распахнув глаза, я наткнулся на взгляд Чжунтаня.
Он казался совершенно спокойным. Под сенью длинных ресниц его глаза оставались холодными, точно озёрная гладь. Заметив, что я смотрю на него, Чжунтань слегка скосил взгляд в мою сторону.
«А он ведь и впрямь невероятно красив», — шевельнулось во мне привычное чувство зависти. Глаза у него сверкали, как отполированные драгоценные камни.
Голоса постепенно затихли в отдалении — разбойники прошли мимо ямы. Я наконец перевёл дыхание. Чжунтань осторожно раздвинул стебли травы, приподнялся и осмотрелся.
— Они пробегут ещё немного вперёд и, никого не найдя, повернут назад, — негромко произнёс он. — В тридцати ли отсюда расположен военный лагерь. Если доберёмся до него, спасёмся.
Я потянулся было за ним, намереваясь выбраться, но он вдруг с силой толкнул меня обратно на дно. Я чувствительно приложился затылком о камень, из глаз посыпались искры. Я уже открыл рот, чтобы возмутиться, как вдруг заметил на тыльной стороне его ладони две крошечные кровоточащие точки.
Змея!
Я затравленно огляделся и успел заметить лишь мелькнувший в траве чешуйчатый хвост. Была ли эта тварь ядовитой, оставалось только гадать.
В детстве, живя с приёмной матерью в деревне, я не раз сталкивался со змеями и кое-что смыслил в первой помощи. Поспешно сев, я сорвал с волос ленту, туго перетянул запястье Чжунтаня и принялся изо всех сил выдавливать кровь из ранки.
Однако он упрямо отдёрнул руку.
— Некогда возиться. Идём!
Он увлёк меня за собой на северо-запад. Нога горела так, точно я ступал по раскалённым углям. В конце концов, обессилев, я вырвал ладонь и опустился на землю.
— Всё, больше не могу… Оставь меня, спасайся сам.
Чжунтань молча разглядывал меня несколько мгновений, затем ослабил повязку на запястье и повернулся ко мне спиной, опускаясь на одно колено.
— Забирайся.
Даже малая тварь цепляется за жизнь, и я, разумеется, умирать не собирался. Помедлив секунду и смерив взглядом его плечи, я всё же обхватил его за шею и взобрался на спину.
Бежать налегке и нести на себе человека — вещи совершенно разные. Дыхание Чжунтаня становилось всё более хриплым и тяжёлым. Наконец, когда силы его были на исходе, он хрипло бросил мне:
— Достань пилюли… у меня на поясе, в мешочке.
Я торопливо выудил из вышитого мешочка целебный шарик. Поскольку Чжунтань и не думал останавливаться, мне пришлось самому вложить лекарство ему в рот. Он жадно сглотнул пилюлю, случайно прикусив мои пальцы.
— Ай! — вскрикнул я и поспешно отдёрнул руку. На коже остался чёткий след от его зубов. По старой привычке я сунул укушенный палец в рот, но тут же осёкся, сообразив, что на моей коже осталась его слюна, и торопливо опустил руку.
К счастью, Чжунтань не заметил моего глупого замешательства. Я украдкой вытер палец о его плечо.
Сумерки стремительно сгущались, и вскоре лес погрузился в непроглядную тьму. Пробираться наощупь стало невозможно. На наше счастье, сквозь ветви проступили очертания заброшенного храма Городского Бога, и Чжунтань наконец остановился.
Обитель давно пришла в запустение, старая вывеска над входом поросла густой паутиной. Чжунтань бережно опустил меня на землю, принял ещё одну пилюлю и только после этого шагнул под своды храма. Вскоре он вернулся.
— Пусто. Переночуем здесь.
Я, разумеется, спорить не стал.
***
Устроившись на относительно чистом пятачке пола, я стянул испачканный чулок.
Ступня выглядела плачевно: кожа была сбита, из нескольких глубоких царапин сочилась кровь. Я принялся стирать грязь платком, как вдруг в дверях появился Чжунтань, держащий в руке полное ведро.
Оказалось, за храмом когда-то ютился смотритель: там обнаружились старый колодец и уцелевшая бадья. Чжунтань поставил воду передо мной, кивком предлагая обмыть раны, а сам принялся наводить порядок, чтобы обустроить место для ночлега.
Понимая, что уцелел лишь благодаря его заботе, я пересилил неприязнь и негромко спросил:
— А твоя рука? След от укуса…
— Ерунда, змея была неядовитой, — ровно отозвался Чжунтань.
Я лишь тихонько угукнул, не зная, что ещё сказать, и вновь принялся за ступню. Вскоре за порогом зашумел ливень. Я поёжился, думая о том, как замерзну этой ночью, но Чжунтань, взглянув на разверзшиеся небеса, вдруг едва заметно улыбнулся.
И чему он радуется?
На экипаж напали разбойники, мы чудом уцелели, и бог знает, живы ли остальные. Лянцзи, конечно, невыносимо болтлив и вечно выводил меня из себя, но мне очень не хотелось, чтобы он погиб.
Стена дождя отсекла нас от мира, принося с собой промозглую сырость. Моя тёплая накидка осталась в брошенном экипаже, и теперь я мог лишь плотнее прижимать колени к груди, пытаясь согреться. Чжунтань перевёл на меня взгляд, помедлил пару мгновений и медленно подошёл ближе.
Его внезапное приближение заставило меня внутренне сжаться. Я испуганно вскинул голову:
— Второй брат, ты ведь… ты ведь не бросишь меня здесь? Отец разгневается, если со мной что-то случится!
Лицо Чжунтаня казалось мертвенно-бледным — сказывалась усталость после того, как он тащил меня на себе. Он опустился передо мной на корточки, и на его безупречном лице промелькнула мягкая улыбка.
— Отчего ты не умылся? Весь в золотой пыли, точь-в-точь… — Он на мгновение запнулся. —…маленький котёнок.
Это сравнение больно укололо меня, воскресив в памяти те дни, когда его праздные столичные приятели дразнили меня черным дворовым кошаком. Я стиснул зубы. Уж за последние три года в поместье Линь моя кожа стала белой как снег, так что с прежним замарашкой покончено навсегда!
«Котёнок… Тоже мне выдумал! Никакой я не кот!»
Воду в кадке я уже испачкал, а выйти под стену ливня, чтобы набрать чистой, было невозможно. Чжунтань протянул руку за порог, подставив свой шелковый платок под стекающие с крыши струи, бережно отжал его и протянул мне.
Зеркала под рукой не нашлось, и я лишь размазывал золото по щекам. Наблюдая за моими тщетными попытками, Чжунтань слегка нахмурился, мягко отобрал платок и принялся сам стирать пыль с моего лица.
От его широких шелковых рукавов повеяло тем самым изысканным ароматом, который кружил мне голову во время побега. Даже пережив нападение разбойников и дикую гонку по лесу, он ухитрялся выглядеть собранным и элегантным. Я же являл собой жалкое зрелище: растрёпанный, босой на одну ногу, дрожащий от холода.
Горькое чувство собственной ущербности вновь удушливой волной захлестнуло грудь. Поэтому, когда перед сном Чжунтань предложил лечь вместе, чтобы согреть друг друга, я упрямо покачал головой и наотрез отказался.
http://bllate.org/book/34746/4333677
Готово:
