Но в этот раз всё выглядело совсем иначе: ощущая под пальцами содрогающуюся спину и холодный пот, выступивший на чужом лбу, Чу Цин находил это лишь забавным.
В конце концов, этот сущий демон хаоса Ван Цзе ещё никогда и никому так легко не подчинялся, да и Чу Цин впервые столкнулся с тем, чтобы тот искал у него утешения и ластился.
Прищурившись, он посмотрел на дрожащие пальцы Ван Цзе, вцепившиеся в воротник его халата, и не удержался от вопроса:
— Ты его боишься?
Разумеется, он имел в виду то самое глазное яблоко, которое сейчас строило из себя невинную крошку прямо на кровати.
Ван Цзе очень хотел всё отрицать, но здравый смысл подсказывал: если он действительно так поступит, то куда потом девать своё мужское достоинство?
Да и тот человек ни за что бы его не пропустил.
Поразмыслив на месте пару секунд, как раз в тот момент, когда глазное яблоко едва не издало жалобное писклявое «энь», Ван Цзе стремительно выскользнул из объятий Чу Цина и бросился к выходу.
С такой бешеной и стремительной энергией, словно за ним по пятам гнался призрак.
Это что... было равносильно признанию?
Но Чу Цин заботило вовсе не это. Глядя на всё ещё зияющую дырой разбитую оконную раму, он бросил вслед удаляющемуся силуэту Ван Цзе:
— Не забудь привести мне главврача, у меня к нему дело.
Услышав окрик Чу Цина, Ван Цзе даже невольно сбавил шаг — исключительно для того, чтобы расслышать каждое слово.
— Передай ему: если он и дальше будет прятаться и не пожелает показываться, я не возражаю увеличить его суточную дозу лекарства ещё на день.
Произнеся это, Чу Цин посильнее запахнул накинутый на плечи белый халат, вытащил из кармана шариковую ручку и уже собирался что-то чиркать в бланке назначений, выглядя при этом предельно убедительно.
Однако сколько бы он ни водил ручкой, бумага оставалась абсолютно пустой, на ней не появилось ни единой капли чернил.
*
Писать у Чу Цина не получалось, и он поневоле погрузился в раздумья.
Если подумать, он до сих пор не до конца понимал, почему в столь огромной больнице он остался единственным врачом. Ещё больше его озадачивало то, что, судя по записям в историях болезни, раньше ему доводилось исцелять бесчисленных пациентов.
Возможно, так оно и было: в конце концов, когда он впервые взял в руки медицинскую карту, на ней значилось лишь его собственное имя, но со временем пустые листы постепенно заполнились записями о пациентах.
И все те больные, что появлялись на страницах его амбулаторной книжки и которых он вылечил, без исключения неизменно величали его доктором.
Хотя звучало это невероятно странно, но ведь и он сам — пациент психиатрической клиники. Помрачение рассудка вполне могло вызывать когнитивные нарушения и, как следствие, привести к частичной амнезии — это казалось самым естественным делом на свете.
Но ничего страшного: пускай сам он этого не помнит, в своей медицинской карте он скрупулезно, строчка за строчкой, зафиксировал подробный анамнез каждого больного и подобранный к нему курс лечения.
Всё, что от него требовалось — лишь ставить диагноз в строгом соответствии с терапевтическим планом из записей.
Что же касалось страницы, посвящённой главврачу, там значилась пикацизм — извращённый аппетит. В плане лечения было указано, что расстройство излечено не до конца, а потому требуется регулярный приём медикаментов.
Медсестра исправно выдавала прописанные лекарства, но беда заключалась в том, что главврач до ужаса ненавидел горький вкус, наотрез отказывался глотать таблетки и уж тем более ставить капельницы.
Да, именно капельницы ставить было нельзя, поскольку у главврача обнаружились на редкость развитые слёзные железы. Стоило потерять бдительность, как вся залитая в тело жидкость тут же журчащим ручейком вытекала наружу через глаза — без остатка, всё до последней капли.
Возможно, именно по этой причине Чу Цин и попросил позвать его, хотя сводить всё лишь к одному этому фактору тоже не стоило.
В конце концов, чтобы вернуть его окно в первозданный вид, роль главврача была просто неоценима. Ну а если говорить без утайки — проще говоря, вызвать его требовалось для того, чтобы потом потребовать компенсацию расходов.
Лишь когда пальцы закололо от лёгкого щекочущего ощущения, словно их царапал котёнок, Чу Цин перевёл взгляд на глазное яблоко. То тайком подкралось ближе и теперь пыталось потереться о его кончики пальцев, рассчитывая растопить его сердце и добиться желанных объятий.
Заметив, что объект его внимания наконец-то соизволил обратить на него свой взор, глазное яблоко издало жалобное «энь», напоминающее плач ребёнка.
Чу Цин присмотрелся к нему повнимательнее и не удержался от профессионального диагноза:
— До чего же странно, разве птенцы могут быть настолько смышлёными и человечными?
Возможно, пытаясь скрыть правду от самого себя, Чу Цин долго размышлял и выстраивал теории о том, как же выглядит истинный облик глазного яблока сквозь пелену его превосходящих смертных преград зрительных галлюцинаций.
В конце концов он пришёл к выводу, что это птенец, поскольку, касаясь его, Чу Цин не ощущал ни малейшего намёка на пух, покрывающий тело.
Это практически исключало вероятность того, что перед ним щенок или котёнок.
Но порой он замечал, что и собственное осязание способно его обмануть. Быть может, в один прекрасный день в его галлюцинациях глазное яблоко превратится в какое-нибудь другое создание.
Хотя до сих пор его галлюцинации никогда не давали сбоев и не менялись, любопытство не давало ему покоя.
Поскольку глазное яблоко никак не могло вечно оставаться столь крошечным, рано или поздно ему предстояло вырасти.
Пока он размышлял об этом, глазное яблоко снова захлопало ресницами и пискнуло. Словно по условному рефлексу, рука Чу Цина тут же нырнула в карман за шприцем — совершенно новым, в запечатанной упаковке, с противовоспалительным препаратом.
Он слегка надавил на поршень, выпуская воздух, а затем окинул глазное яблоко задумчивым взглядом, раздумывая, в какое именно место лучше сделать укол.
— Ты заболел? Не хочешь попробовать поставить укол?
Глазное яблоко... стоило ему услышать слово «укол», как оно судорожно сжалось в комок и поспешно втянуло обратно качающийся из стороны в сторону зрительный нерв, всё ещё лежавший на полуполах халата Чу Цина.
После чего с пронзительным свистом шмыгнуло в цветочный горшок неподалеку и замерло окончательно.
Опасаясь, что Чу Цин его обнаружит, оно ухитрилось даже с силой зарыться в землю, а потом нагрести лапками свежей почвы обратно себе на спину, чтобы полностью закопаться. Его неуклюжие и усердные движения выглядели крайне комично.
Чу Цин молча понаблюдал за этим со стороны, а затем благосклонно передвинул горшок с глазным яблоком поближе к солнечным лучам.
*
Главврач примчался в спешке, на ходу шлёпая вьетнамками, а на макушке у него красовались комья свежей земли и зелёные травинки — судя по всему, в цветочной клумбе он провёл изрядное количество времени.
— Сяо Цин... — попытался завести он торговля, — если сегодня я буду вести себя послушно и примерно, может, завтра дозу лекарства удастся чуточку уменьшить?
Однако он тут же поспешно взял свои слова обратно, уловив желание взмолиться о пощаде: он слишком хорошо знал, что Чу Цин ни за что не пойдёт у него на поводу.
Тогда главврач пошёл на уступки:
— Ладно, я согласен на капельницу! Только обещаю изо всех сил сдерживать слёзы. Скажи, а можно в мою бутылку с глюкозой добавить лёд и сделать её семисладкой?
Во второй половине фразы ему так и хотелось добавить: а если ты снова принесёшь комнатной температуры, я буду жаловаться! — но смелости на это у него не хватило.
В больнице и без того имелся лишь один-единственный врач, стоит ещё немного покапризничать — и не останется вовсе никого.
А вот и он, наконец-то явился.
Скрестив руки на груди, подумал Чу Цин. Сколько раз на его памяти разыгрывались подобные сцены — почему эти люди относятся к лечению и приёму лекарств как к заказу в лавке бабл-ти?
К тому же, его кабинет — вовсе не улица уличной еды.
Заметки автора:
Глава 4
Чу Цин подумал: не слишком ли сильно он распустил этого человека? Когда он с ледяным выражением лица потребовал у главврача возместить ущерб, тот лишь наконец заметил зияющую в стене огромную дыру, сквозь которую то и дело свистел ветер.
— А? Ты про это? Да не нужно никого звать, я сам починю, — бахвалясь, вызвался главврач.
Чу Цин одарил его скептическим взглядом, в котором сомнение буквально сочилось наружу:
— А тебе раньше доводилось выполнять подобную работу?
По крайней мере, в его воспоминаниях ничего подобного не наблюдалось.
Главврач потёр несуществующую бороду и заговорщически подмигнул:
— Поверь мне, предоставь это мне.
Подойдя к оконному проёму, он внимательно осмотрел его, прикидывая, с какой стороны лучше подступиться, и уже через мгновение в его глазах промелькнула исмыслённость.
— Помнится, в подвале оставались излишки стёкол, которые вполне сойдут за оконные?
При слове «подвал» Чу Цин невольно замер на секунду, ведь подвал у них был всего один, и прямое его назначение ни для кого не секрет — это морг.
Изначально проект здания предполагал подвал как идеальное, обособленное место для хранения тел: там было прохладно, сыро, и посторонние носа не казали, что делало его идеальным хранилищем для покойников.
Но из-за огромной площади со временем подвал перестал использоваться исключительно по назначению: под сопутствующие нужды выделили целую пустующую комнату для всякого хлама.
Неизвестно, какому гению пришла в голову эта идея, но у комнаты для хлама не оказалось входной двери, причём проем располагался аккурат напротив главных дверей морга.
Стоило чуть повернуть голову в момент, когда дверь морга оказывалась распахнутой, как открывалось всё его зловещее нутро.
В индивидуальных холодильных камерах секции хранения оставалось лежать лишь несколько иссохших тел со скривившимися, окоченевшими конечностями.
На временном операционном столе вполне могло лежать ещё одно, свежепоступившее тело, прикрытое белой простыней, не до конца скрывавшей торчащие к выходу ступни.
И эти ноги были до того мертвенно-бледными, словно покрытыми слоем парафина, и ни капли не походили на конечности живого человека.
Впрочем, всё это было еще цветочки. Больше всего Чу Цин запомнил тот день, когда сюда доставили тело с полностью отрубленной головой, из раны на шее которого непрерывным потоком сочилась кровь.
Хотя называть это телом было не совсем корректно — стоило положить руку на запястье покойницы, как можно было отчетливо ощутить пульс.
Удар за ударом, прямо как эхом отдававшийся где-то у самого уха, непрекращающееся тук-тук.
И когда Чу Цин, вооружившись скальпелем и натянув медицинскую маску, уже собрался приступить к вскрытию, мертвец на операционном столе внезапно распахнул глаза.
Это был далеко не первый раз, когда Чу Цин брал в руки скальпель в морге, но определённо последний на сегодняшний день.
А та «ожившая» покойница теперь работала его незаменимой помощницей и верной правой рукой — нынешней медсестрой.
Тогда Чу Цин впервые по-настоящему осознал, в чём его отличие от остальных людей: возможно, из-за галлюцинаций он принял живого человека за обезглавленный труп женщины.
*
И сейчас Чу Цин как раз направлялся в подвальный морг.
Внутри царил полумрак, слабые лучи света падали на пол, когда Чу Цин внезапно заметил на одной из ступенек какой-то круглый и объёмистый предмет.
Сначала он подумал, что это вновь увязавшееся за ним непоседливое глазное яблоко, но, подойдя ближе, разглядел лишь обыкновенный стеклянный шарик.
— Кап... кап... — раздалось в тишине капанье воды, словно где-то неплотно закрыли кран.
А в воздухе словно всё ещё висели слова главврача — его жалобные уговоры и бодрые заверения:
— Сяо Цин, ты же знаешь, зрение у меня нынче ни к чёрту, так что выручай — сходи в подвал и захвати оттуда стекло.
http://bllate.org/book/34484/4253608
Готово:
