Он про себя размышлял о том, что господин хоть и не был человеком, способным разразиться бранонью, но уж точно не относился к тем, кто станет терпеть унижения. Раньше, услышав подобное, он непременно хотя бы бросил презрительное: «Пустые слова ничтожных людей», а теперь…
Он не осмелился расспрашивать и лишь ждал в тишине, пока сидевший перед ним человек не вздохнул:
— А Цзуй. Я устал.
— Если хозяин устал, так отдохни немного, а слуга подежурит за дверью.
Цзи Нин покачал головой:
— Больше не буду отдыхать. Подавай экипаж, как только посветлеет, я отправлюсь во дворец.
А Цзуй встревожился:
— Твое тело еще не до конца окреплело, к чему такая спешка?
Цзи Нин оставил это без внимания:
— Подавай экипаж.
А Цзуй знал, что переубедить его не удастся, с досадой отозвался: «Слушаюсь» — и повернулся к выходу. Когда створки дверей сошлись, он бросил на Цзи Нина взгляд сквозь щель, почему-то ощутив, что этот излишне притихший человек похож… словно уже побывал на том свете.
Он испугался собственной мысли, торопливо мысленно плюнул несколько раз и, уходя, твердо решил ближе к вечеру обязательно позвать мастера Юаня, чтобы тот его осмотрел.
Дворец Ваньсуй, где обычно толпился народ, после сегодняшней утренней аудиенции погрузился в необычайную тишину.
Пришедшие на совещание сановники благоразумно держались у подножия каменных ступеней, никто не смел приблизиться — и всё потому, что у входа в главный зал стоял правый канцлер Цзи Нин.
А у самых дверей распорядитель Хай Фу чувствовал себя всё более неуютно.
Правый канцлер вернулся, с самого раннего утра ждал у дворца аудиенции с Сыном Неба, но тот, кто находился внутри, наотрез отказывался кого-либо принимать.
Сидящий внутри не желал показаться, а стоявший снаружи не уходил, и они упрямо замерли в таком противостоянии на целый час.
Хай Фу не мог уговорить императора и был вынужден сначала обратиться к Цзи Нину:
— Господин, сегодня у Его Величества дел невпроворот, он поистине не может выкроить свободной минуты. Вы же совершили долгий путь, наверняка тоже изнурены и устали, почему бы вам не прийти в другой день?
Цзи Нин понимал, что тот пытается его спровадить.
— Не спешу, я подожду, пока Его Величество освободится.
Хай Фу ничего не оставалось делать, он умолк, отошел в сторону и составил ему компанию в ожидании.
Это ожидание затянулось еще на час.
В полдень солнце висело высоко, разгоняя прохладу глубокой осени и нагревая воздух так, что становилось даже жарковато.
Хай Фу украдкой то и дело поглядывал на Цзи Нина и чем дольше смотрел, тем сильнее замечал, как тот переменился.
Поскольку Цзи Нин с детских лет закалялся в военных лагерях, прежде в его взгляде всегда читались ясность, холодная стойкость и горделивость, но теперь эти глаза были наполнены усталостью и рассеянностью.
Мало того, Хай Фу остро ощутил его слабость: губы полностью лишились краски, от него веяло болезненной немощью.
Он невольно встревожился:
— Господин, часом, не захворали ли вы?
Цзи Нинь опустил глаза, выражение его лица было затуманенным. Недомогание и долгое стояние отняли у него последние силы на ответ, однако расспросы Хай Фу пробудили в нем бдительность.
— Всё в порядке, — через силу выровнял он голос. — Дорога была дальней, немного утомился.
Видя, что лицо собеседника становится всё хуже и хуже, Хай Фу ни капли не поверил этим словам, но как раз в этот момент из внутренних покоев донесся голос хозяина:
— Хай Фу!
Забыв о дальнейших расспросах, Хай Фу поспешно шагнул в главный зал. Вскоре Цзи Нин увидел, как он вышел обратно с улыбкой на лице.
— Господин, Его Величество изволил вас принять.
Цзи Нин слегка замер, перевел взгляд на багрово-красные створки дверей и, долго всматриваясь, вошел внутр.
Пройдя через ряды резных балок и колонн, он остановился посреди главного зала.
На возвышении восседал молодой монарх, сжав в руке свиток; его холодный взгляд был строг, а едва заметное выражение лица уже отлично подчеркивало величие правителя.
Императорская осанка у него появилась, но все же он оставался слишком юн: радость и гнев отражались на лице, а застывший в одной точке взгляд выдавал рассеянность, из-за чего его нынешняя поза казалась скорее напускной строгостью.
Это был тот самый юный Сын Неба из его воспоминаний, восемнадцатилетний Сяо Юаньцзюнь.
Безо всякой на то причины Цзи Нин почувствовал, как некий тяжелый груз, давивший на сердце, исчез.
Он склонился в поклоне:
— Ваш слуга приветствует Ваше Величество.
— …
Молодой правитель не шелохнулся и не издал ни звука.
Цзи Нин вздохнул:
— Ваше Величество всё еще сердится.
Стоило прозвучать этим словам, как монарх наконец подал знак.
— Правый канцлер изо всех сил старается на благо государства, с какой стати мне гневаться?
Цзи Нин промолчал.
Сяо Юаньцзюнь холодно усмехнулся:
— Разве правый канцлер, уходя, не заявлял громко, что собирается наслаждаться мирной старостью в Южных землях? Зачем же ты теперь вернулся?
При отъезде из столицы тогда вышло крайне неприятное столкновение, и упомянутое наслаждение мирной старостью в Южных землях было лишь сказано сгоряча. Раз Цзи Нин бросил эти слова, то должен был за них отвечать. Отвечать-то он отвечал, но вины за собой не чувствовал.
— Этот подданный был отправлен с инспекцией в Южные земли и, разумеется, вернулся в столицу с докладом в назначенный срок.
Надо же, инспекция! Сяо Юаньцзюнь рассвирепел от его перекладывания вины с больной головы на здоровые, швырнул бамбуковые планки на стол и взмахом руки велел проваливать:
— Я никогда не разрешал тебе покидать столицу! Раз уж ты ушел, так и не возвращайся!
Хлоп! Свиток упал на стол, и эхо прозвучало оглушительно.
Когда Цзи Нин вышел наружу, солнце палило вовсю. Его неожиданно ослепило светом, он чуть не оступился, но, к счастью, Хай Фу вовремя подхватил его под руку.
Видя, что он бел как полотно, Хай Фу спросил, как он себя чувствует и не нужны ли ему носилки.
Тот ответил, что всё хорошо, поблагодарил за заботу и в одиночку направился по дворцовой дороге к выходу.
На длинном дворцовом пути почти никого не было. Цзи Нин смотрел на далекие дворцовые ворота, сменяющие друг друга, казалось, без конца и края, и вдруг почувствовал страшную усталость.
В этот миг он подумал, что ему наконец пора смириться с реальностью: он вернулся.
Всё вокруг было точно таким же, как в прошлой жизни.
Но… почему он вообще вернулся?
Зачем заставили его вернуться?
Цзи Нин не мог этого понять.
Ему казалось, что было бы лучше вернись он на несколько лет раньше или позже, но только не в этот год.
В этот год взошел на престол новый император, а он по предсмертной воле Прежнего императора занял пост правого канцлера.
В этот год ему исполнилось двадцать два — время полного расцвета сил и грандиозных замыслов.
В этот год он также узнал, что его старая болезнь вернулась и жить ему осталось совсем недолго.
Как же он устал.
Невозможно было объяснить, в чем именно заключалась эта усталость; Цзи Нин ощущал лишь, что дорога под ногами становится всё длиннее, а дворцовые ворота перед глазами напоминают водовороты, которые мало-помалу затягивают и пожирают его.
Постепенно перед глазами всё погрузилось во мрак.
Постепенно он погрузился в этот водоворот.
В мгновение, когда сознание окончательно покинуло его, Цзи Нин взмолился небесам, загадав, чтобы всё это оказалось сном, чтобы он давным-давно сгорел в огне и больше никогда не просыпался.
***
Когда А Цзуй привел из военного лагеря Юань Сысы, комнаты внутри и снаружи уже были плотно окружены людьми. Ухватив шедшего позади крепкого сорокалетнего мужчину с черным от загара лицом, он проложил дорогу сквозь толпу.
Войдя внутрь, они увидели Цзи Нина: тот лежал на кровати с закрытыми глазами, едва дыша.
А Цзуй отогнал прислуживавших рядом служанок:
— Мастер Юань, взгляните-ка скорее.
Юань Сысы бежал всю дорогу, и теперь даже не мог толком отдышаться. Широким шагом перемахнув через порог, он засучил рукава, присел на низкую табуретку и протянул руку, чтобы нащупать пульс на запястье Цзи Нина.
Стоило их коже соприкоснуться, как под пальцами обнаружился пульс человека, балансирующего на грани жизни и смерти. Юань Сысы внутренне содрогнулся, и на его лице отразилась тревога.
А Цзуй напряженно спросил:
— Ну как?
Юань Сысы не ответил, а лишь махнул рукой в сторону двери. Дождавшись, пока А Цзуй разгонит всех снаружи, он спросил:
— С каких пор твоему хозяину стало хуже?
— Этот смотр как раз совпал с летним зноем на юге, и едва господин пересек южную границу, как у него началось всяческое недомогание, а раньше мы спасались лишь твоими лекарствами. Ну а хуже всего ему стало после возвращения в поместье сегодня утром…
А Цзуй выложил всё о сегодняшнем утреннем странном состоянии Цзи Нина. Выслушав его, Юань Сысы помрачнел до ужаса. Помолчав немного, он наконец заговорил, и в его голосе зазвучали предостерегающие нотки:
— Всё, что я тебе сейчас скажу, твой хозяин не должен услышать ни по слогу, ни по звуку.
Цзи Нин очнулся от густого запаха лекарственного отвара. Открыв глаза, он увидел стоявшего у окна Юань Сысы и А Цзуя, который присел на корточках перед глиняной печью и помешивал лекарство.
Первый раздраженно командовал насчет огня, второй же молча покачивал веер, с покрасневшими глазами.
Цзи Нин немного пришел в себя и приподнялся на постели:
— Дядя Юань.
Юань Сысы обернулся:
— Все-таки помнишь, что я тебе дядя, а не скотина, которую ты держишь! Парень, да ты просто решил свести в могилу мою старую душу! А ведь перед отъездом я тебе наказывал словно собачьи лающие глупости!
Приговаривая это, Юань Сысы подошел к нему, подхватил его запястье с торчащими косточками и приподнял:
— Погляди-ка, исхудал до того, что от цыпленка не отличить, и у тебя хватает совести заявлять другим, что ты командуешь целой армией?
Цзи Нин чувствовал себя виноватым и не смел возразить, но находившийся неподалеку А Цзуй не выдержал:
— Мастер Юань, помягче!
Юань Сысы огрызнулся в ответ:
— Попридержи язык. Думаешь, твой господин — фарфоровая кукла, от пары встрясок развалится?
А Цзуй лишился дар речи, его глаза покраснели еще сильнее, и он молча отвернулся, продолжая варить отвар.
Заметив это, Цзи Нин переводил взгляд с одного на другого, взвешивая их выражения лиц, и как ни посмотри — всё казалось подозрительным.
Хотя в душе он уже догадывался о правде, но всё же намеренно спросил:
— Дядя Юань, у меня ведь снова обострилась старая болезнь?
Стоило ему произнести это, как в комнате на миг воцарилась тишина.
Юань Сысы сделал вид, будто ничего не понимает:
— Брось эту чушь! Пока я жив, ты не умрешь, стоит ли из-за какой-то пустяковой хвори так пугаться?
С этими словами Цзи Нин увидел, как тот отвернулся, избегая его взгляда. Он слабо улыбнулся, и на душе у него разлилась горькая печаль.
Всё было слишком очевидно: покрасневшие глаза А Цзуя и отводящий взгляд Юань Сысы.
Почему же в прошлой жизни он ничего этого не заметил?
В прошлой жизни Юань Сысы говорил ему точно так же, уверяя, что его недуг не представляет особой опасности и от него можно избавиться при должном уходе. Тогда Цзи Нин не сомневался в его словах, помня, как в детстве, когда он выступал в походы вместе с отцом, Юань Сысы несколько раз вытаскивал его с того света после тяжелейших ранений.
Вот только после того случая он вновь перешел на ежедневный прием лекарств, причем каждое новое зелье было сильнее предыдущего, а тело тем временем слабело день ото дня.
Пока три месяца спустя во время возвращения с императорского пира у него не открылось горлом кровь и он не потерял сознание. Лишь тогда Юань Сысы открыл ему правду: оказалось, что старая болезнь уже вернулась, лекарства были бессильны, и ему оставалось жить самое большее до двадцати восьми лет.
Прекрасно понимая, что собеседник его обманывает, Цзи Нин тем не менее не испытывал ни малейшего желания разоблачать этот обман. Он поблагодарил Юань Сысы:
— Благодарю за заботу, дядя Юань.
— Хватит нести всякую чушь! Я знаю твое тело лучше всех, если не я о нем забочусь, то кто же? — Юань Сысы взмахнул рукой. — Ладно, отдыхай, принимай лекарства как положено, а я пойду обратно в лагерь, поразмыслю еще над парочкой рецептов.
Как только Юань Сысы ушел, в комнате остались лишь хозяин и слуга.
Цзи Нин посмотрел на А Цзуя, сидевшего перед глиняным горшком, и его сердце переполнилось самыми разными чувствами.
Когда он уходил в прошлой жизни, рядом с ним оставался лишь этот единственный человек.
Ему безумно хотелось спросить стоящего перед ним слугу: соблюдал ли тот в прошлой жизни его предсмертную волю, доведя до конца ту последнюю партию?
Хо хотелось спросить, сколько времени мира династии Ци принесла та война, за которую он в прошлой жизни отдал все свои силы и кровь?
http://bllate.org/book/34448/4247734
Готово:
