Фактически он так и поступил: Сунь Сяньгуй под натиском тяжелой, непреодолимой силы отступил назад, и его тхило-хрупкое тело с глухим стуком вределось в холодную стенку.
Сунь Сяньгуй поморщился от боли, но не успел издать ни звука, как его шею стиснула пара горячих ладоней. Хватка сжалась, воздух стал разреженным, и он услышал, как Фу Е с ненавистью произнес у самого уха:
— Любовь? Да ты хоть заслуживаешь ее?
Его тон был насмешливым и презрительным. Омерзение, казалось, еще мгновение назад звучавшее так, будто его выругали самыми грязными словами, переросло в еще более глубокую злобу — так, словно этот бывший возлюбленный, о котором он некогда тосковал, совершил по отношению к нему нечто непростительное.
Сознание Сунь Сяньгуя постепенно погружалось в гипоксию. На блеклом фоне перед глазами вставала картина суточной давности: только очнувшись в первый раз, Фу Е тянул его за рукав и робко звал Мяньмянь. В том взгляде сквозила невиданная доселе осторожность, словно перед ним было сокровище.
И вот прошло всего полдня — и перед ним снова стоял Фу Е, готовый содрать с этого «Мяньмянь» кожу и переломать кости.
Фу Е мертвой хваткой вцепился в шею Сунь Сяньгуя. У того была очень светлая кожа, почти болезненно-бледная, и любое прикосновение оставляло на ней отчетливые следы, не говоря уже о таком жестком удушении — на бледной коже моментально проступил ярко-алый отпечаток пальцев.
Сунь Сяньгуй с трудом выдавил из себя насмешливую улыбку. Глядя на взбешенного Фу Е, он медленно произвел:
— Хочешь меня убить?
Фу Е не ответил. Он лишь упорно пялился на него, не ослабляя хватку ни на йоту — так, будто и впрямь собирался придушить Сунь Сяньгуя.
Края покрасневших глаз Сунь Сяньгуя заволокла тонкая влажная пелена рациональных слёз. Капли висели на самых кончиках ресниц, готовые сорваться, вторя хриплым, подавленным звукам кашля, застрявшим в его горле. Сам он совершенно не осознавал этого, но Фу Е видел всё до мельчайших подробностей.
Его сердце неконтролируемо кольнуло, а пальцы невольно дрогнули, сбросив сбившийся с привязи напор. Вся злость вмиг растворилась под воздействием единой обжигающей капли, а тупая, раскалывающаяся от боли голова заставила объявить этот односторонний поединок оконченным.
— Фу Е! Что ты творишь, с ума сошел?! Быстро отпусти его!
— ...
Кто это?
Кто зовет его?
Кого отпустить?
Шэнь Чжимяня?
— Живо отпусти! Если продолжишь, Сунь Сяньгуй умрет у тебя в руках!
Сунь Сяньгуй...
Эти три слога пронеслись в голове легким ветром, едва колыхнув гладь чистой водной глади, и в морской пучине не осталось ни единого следа.
Ощущение нехватки кислорода поднялось от мозга к глазам, и перед взором снова все заплыло белым. Фу Е внезапно лишился всех сил, судорожно разжал пальцы, сжимавшие хрупкую шею, и пошатнувшись, отступил на два шага назад.
В одно мгновение растерянность обрушилась на его сердце лавиной, подавляя всё остальное: давящее чувство тесноты, раздувания, боли. Она рвалась наружу, грозя разорвать грудь неизвестно почему и неведомо от кого.
— Фу Е, Фу Е... Фу Е!
Кто-то звал его. Он поднял голову, сфокусировал взгляд и увидел нахмуренное, полное тревоги лицо Гу Жаня. Переведя взгляд правее, он заметил Шэнь Чжимяня, который, ссутулившись, тяжело дышал, прижимая руку к груди и заходясь кашлем.
На шее Шэнь Чжимяня красовался ярко-красный отпечаток пальцев — след его собственной руки. Провокации Шэнь Чжимяня, не дорожившего своей жизнью, вызывали у него тошноту. Разум, сожженный гневом, не способен был размышлять, он лишь машинально следовал зову природы, возложив руку на чужое горло и лишив человека права на дыхание.
Он не сдерживал силу, желая и впрямь прикончить этого человека.
Но почему он тогда разжал пальцы?
Фу Е неосознанно скользнул взглядом по собственной левой руке, которая все еще подрагивала. Именно эта рука только что крепко сжимала хрупкую шею Шэнь Чжимяня, заставляя того вскинуть упрямый взгляд, полный жалкого влажного блеска.
— Сунь Сяньгуй...
Он понятия не имел, какая магия таится в этих трех иероглифах, раз они смогли вытащить его из состояния, близкого к безумию. Просто, увидев неподалеку худощавого мужчину, который только что чуть не расстался с жизнью по его вине, он подсознательно произнес это незнакомое имя.
Сунь Сяньгуй на мгновение замер посреди жестокого приступа кашля. Всего на мгновение — секунды на две-три, а может, и вовсе на миг — их взгляды встретились.
Глаза в глаза: багровый и затуманенный, растерянный и отрешенный.
В глазах Сунь Сяньгуя промелькнула эмоция, которую Фу Е оказался не в силах расшифровать: равнодушие, безмятежность, легкая насмешка и неотделимое от них глубокое разочарование.
Да, разочарование.
Самая яркая эмоция в этих красивых глазах и в то же время самое глубокое чувство, спрятанное за внешней безмятежностью, было разочарованием.
Фигура Фу Е слегка дрогнула. По идее, ведь именно он только что пытался лишить человека жизни, так почему же сейчас его собственное сердце глухо ныло?
— Ты кто?
Сунь Сяньгуй услышал хриплый вопрос Фу Е.
Это был запоздалый вопрос. Фу Е сам был автором задачи, ответа на которую не знал, а Сунь Сяньгуй — экзаменуемым, у которого в руках был ответ, но отвечать уже не хотелось.
Безмолвная тишина повисла, подобно сизому туману после рассеявшегося пороха. Разделенные слоями тонкой марши, они стояли на поле боя словно два игрока, чей исход противостояния еще не решен.
Фу Е пробормотал, зовя его:
— Шэнь Чжимянь?
Сунь Сяньгуй опустил глаза. Челка скрыла холодные фениксовы очи, и в тени, где никто не мог его видеть, он с горькой усмешкой изогнул губы, с трудом зажмурился и попытался подавить подступивший к горлу соленый привкус крови.
— Фу Е, о чем ты говоришь?
В палате стояла такая тишина, что было слышно, как падает игла. Гу Жань стоял прямо перед Фу Е, и ни один малейший звук не ускользнул бы от него, не говоря уже о столь отчетливо произнесенных трех словах.
— Какой еще Шэнь Чжимянь, откуда здесь какой-то Шэнь...
Голос Гу Жаня резко оборвался, словно много лет ржавевшая пружина внезапно заклинила. Он услышал имя, слетевшее с губ Фу Е, и, разумеется, понял, кого тот сейчас видит перед собой.
Словно не веря своим ушам, он ошарашенно обернулся. Образ в его собственных глазах слился с тем, кто отражался в глазах Фу Е — это был Сунь Сяньгуй.
Брови Гу Жаня дернулись, накатила волна абсурда.
Какое-то время в палате царила оглушительная тишина. В глазах каждого из присутствующих смутно бурлили эмоции: все молчали, но эта тишина казалась оглушительной.
Сомнение, комичность, изумление.
Было трудно понять, какое из чувств преобладало, но никто не решался заговорить первым. У каждого накопились вопросы, но все они молча ждали, пока заговорит другой.
В итоге, пока Сунь Сяньгуй не поднялся на ноги, не подошел к тумбочке и не смахнул весь букет эустом в мусорное ведро, в палате так никто и не произнес ни слова.
Лишь когда Сунь Сяньгуй толкнул дверь и вышел, Гу Жань наконец поднес руку к переносице, разглаживая сведенные брови. Часовая стрелка на стене монотонно тикала. Прошло неизвестно сколько времени — возможно, ровно столько, сколько тлеет одна сигарета, а может, всего лишь мгновение после того, как дверь палаты закрылась, — но его неверие уже сменилось давящим чувством утраты.
В комнате пахло не табачным дымом, а резким медицинским спиртом. Запах капля за каплей проникал в легкие Фу Е, и это кислое вздутие на мгновение заглушило внезапное головокружение и потерю опоры. Он услышал голос Гу Жаня, который спрашивал его:
— Ты не помнишь, кто он?
Фу Е хотел ответить, что это Шэнь Чжимянь, но в голове внезапно вспыхнули покрасневшие глаза того худощавого мужчины. Он запнулся и вместо ответа спросил:
— А я должен помнить, кто он?
Гу Жань почувствовал, как у него затылок покрывается мурашками. Волна абсурдного бессилия ударила по нервам. Он потер лицо и уныло произнес:
— Да это же Сунь Сяньгуй!
Сунь Сяньгуй.
Снова это имя.
У Фу Е снова заныла голова.
Но разве он не Шэнь Чжимянь?
Разве тот «Шэнь Чжимянь», которого он бессчетное число раз звал с самого момента пробуждения и еще мгновение назад, на самом деле не Шэнь Чжимянь, а Сунь Сяньгуй?
В голове Фу Е на это имя была лишь чистая белизна, никаких воспоминаний. Он казался ему абсолютным незнакомцем, о котором тот никогда прежде не слыхал, — и в то же время он только что душил этого человека, чувствуя тепло пульсировавшей в его шее артерии.
Фу Е хрипло спросил:
— Кто он такой?
— Он провел с тобой три года, — ответил Гу Жань. — Твой содержанец.
*
Когда Сунь Сяньгуй вышел из больницы, его руки все еще подрагивали, хотя на лице не было ни единой эмоции, словно ничего не произошло.
Полуденное солнце незаметно поднялось в зенит, осенний прохладный ветерок нес в себе легкую духоту, но Сунь Сяньгуй чувствовал лишь холод, исходивший от собственного тела.
Он шел вперед ровным, механическим шагом. Высокие здания позади превратились в хаотичный задник, расплываясь и отдаляясь.
На душе царил беспорядок, в голове клубился спутавшийся клубок нитей, и как бы тщательно и осторожно он ни пытался шарить в поисках заветного кончика, обнаружить его не удавалось. И без того хрупкое душевное спокойствие было окончательно разрушено чередой неудач.
Сунь Сяньгуй никогда не принадлежал к числу людей, способных бурно выплескивать эмоции из-за пустяков. В глазах окружающих он всегда был олицетворением хладнокровия и выдержки, казалось, любое бедствие он способен принять с достоинством.
Но никто не знал, что он тоже умел теряться, испытывать растерянность и, задрав голову к небу в этот момент, не знать, куда податься.
Неподалеку новый магазинчик с молочным чаем проводил акцию: у входа толпилась уйма народу, преимущественно парочки.
Сунь Сяньгуй медленно перевел взгляд на рекламный щит у входа, увитый огромными букетами живых цветов и разноцветными воздушными шарами.
В честь приближения Циси все напитки для влюбленных в нашем магазине продаются за полцены!
Так сегодня Циси. — спокойно подумал Сунь Сяньгуй.
Взгляд скользнул дальше, в длинную очередь. Глядя на то, как парочки, уже начинающие подрагивать от осеннего холода, все равно добровольно мерзнут ради какого-то сомнительного молочного чая, он почувствовал легкое шевеление в груди.
Сегодняшний праздник действительно отлично подходил для подобных акций: любой залежавшийся товар в этот день, получив ярлык романтики, мог в мгновение ока превратиться в желанный сезонный хит.
Изначально у Сунь Сяньгуя не было никакого желания вникать в подобные вещи, но его угораздило столкнуться с Фу Е.
Будучи стороной по договору, Фу Е некогда весьма щедро прописал в контракте ежемесячное содержанье в три миллиона, в то время как он сам, выступая в роли подчиненной стороны, был обязан безоговорочно соглашаться на все условия и подчиняться любым его распоряжениям.
В этот перечень входило и требование вести себя друг с другом как пара.
Это была чистейшая, неприкрытая связь по расчету, но Фу Е почему-то упорно пытался натянуть на нее приличествующее прикрытие, отчего их отношения выглядели еще более нелепыми, не неся в себе никакого глубокого смысла.
Но таково было требование Фу Е, и у него не было права отказать.
http://bllate.org/book/34344/4233397
Готово:
