Неважно, слишком много времени уйдет. Для начала проверь имущество, записанное на его имя, людей, с которыми он общается повседневно, и особенно — женщин.
Будучи столь занятым человеком, У Чжии наверняка нуждался в том, кто выполнял бы за него поручения. Раз ему удавалось так успешно скрываться, это доказывало, что его подручный работал на совесть и многие дела делал лично.
Инь Гуйчжи сделал резкий, свирепый выпад кулаком, завершая целый комплекс упражнений:
— Чем У Чжии занимался последние несколько дней? Кто так отчаянно пытался разыскать его... чтобы купить каллиграфию и картины?
Чжоу Цин протянул руку, взял чайник и налил Ванъе чаю:
— Приближается середина года, кажется, больше всего суетятся те, кто отвечает за чай и вино...
Фьють! Хлоп!
Маленькая стрела вонзилась в наличник двери беседки.
Инь Гуйчжи резким движением оттолкнул Чжоу Цин, одной рукой перехватил чайник, аккуратно поставил его обратно на стол, а затем в одно движение подхватил с вешалки верхнюю одежду и набросил на плечи.
Чжоу Цин мысленно выдохнул:…
Хоть подчиненный и стоял немного близко к двери, реакцией он обладал неплохой и вполне смог бы увернуться сам, но Ванъе... неужели он просто промахнулся мимо ручки?
Чжоу Цин мгновенно сгруппировался в воздухе, словно ящерица, бесшумно скользнул по стене и затаился в углу.
Инь Гуйчжи отворил дверь и посмотрел на стройную фигуру, замершую в лунном свете:
— Что случилось?
Лю Фыньфэн спешно спрятал за спину крошечную стрелу, только что вытащенную из дверного косяка.
Разумеется, он не мог признаться, что промахнулся мимо цели. Сообразив мгновенно, он изогнул брови, а в глазах засияла улыбка, чистая и живая, словно весенняя вода:
— Луна сегодня так прекрасна... А Юнь, не хочешь разделить со мной это зрелище?
Заткнись же ты, дурная голова! Кто просил тебя звать его любоваться луной?!
Глава 9. Знаю, ты не хочешь меня целовать
Обладатель стоявшего перед ним человека отличался удивительно красивыми глазами. Когда он улыбался, они лучились ярким блеском, напоминая рябь на весенней воде в окружении цветущих груш или отражение ясной луны, запечатленной в сердце, — зрелище, способное вскружить голову.
Инь Гуйчжи сохранил невозмутимый вид, а его взгляд скользнул по отметине от стрелы на дверном столбе.
Притворяется, будто стрела полетела мимо, а на самом деле просто хотел зайти и позвать меня с собой. Сделал, а теперь стесняется признаться. Дыхание сбилось, мочки ушей покраснели — сразу видно, что стремится сблизиться... Не более чем обычные ребячливость и игры влюбленных.
Не говоря лишнего, он закрыл за собой дверь, попутно прихватив кувшин с вином, и выставил его на столик во дворе.
Лю Фыньфэн был тронут до глубины души. Шурин просто прелесть, до чего же понимающий и чуткий! Даже расспрашивать ни о чем не стал, чтобы не ставить его в неловкое положение, да еще и атмосферу помог создать... Если бы он сам не проявил хоть капельку участия, это было бы верхом бессердечия. Пришлось бы из кожи вон лезть, но соответствовать.
Но ведь это шурин! Возлюбленный старшего брата!
Ответить на романтические намеки шурина он не мог, поэтому оставалось лишь стараться изо всех сил в другом. Например... принести со вкусом приготовленный арахис из кухни, чтобы шурину было чем закусить вино, или оживить беседу, чтобы это внезапное предложение полюбоваться луной не так сильно разочаровало шурина.
Раз уж сердечной страсти здесь не место, можно найти радость в чем-то другом.
— Луна сегодня прост...
Присев за стол, Лю Фыньфэн только сейчас заметил, что сегодня десятый день лунного месяца, и луна вовсе не круглая. Она выглядела чуть более выпуклой, чем половинка, напоминая пухленькое личико младенца — ее можно было назвать милой, но до того светила пятнадцатого дня лунного месяца, что вызывало у взрослых столько трепета и меланхолии, ей было далеко.
— Какая она милая, теплая и мягкая. Не такая уж яркая, но заставляет сердце смягчиться, так и хочется укусить.
Он склонил голову набок и посмотрел на сидевшего по другую сторону стола мужчину с изящной осанкой, прямой спиной и благородными манерами, которые в лунном свете казались еще более величественными:
— Говорят, в Горах Юйгуань просторы широки и дики, ясных дней много, а дождей мало. Наверное, луна, которую видел А Юнь, куда красивее?
Молодой господин Юнь чужд мирской суеты, сохраняет простоту и истинную суть. Проживая в Горах Юйгуань, он делит свой досуг с изысканными звуками цитра и шахмат, опьянением поэзией и вином, наслаждается пением птиц и красотой цветов — благородный муж с совершенно уникальным характером и складом души.
Инь Гуйчжи не жил в Юйгуане постоянно, но это был рубеж внутри охраняемых им земель. Пока он жив и враг не прорвал оборону, пока неприятель не двинулся на юг, его войска не станут базироваться в Юйгуане. Однако ему довелось проезжать те места, и он знал, как там все устроено — тамошний пейзаж очень походил на ночное сияние луны, что он созерцал каждую ночь.
— Луна там кажется больше и ярче. Под ее светом простираются бескрайние просторы, где нет ни жилья, ни людей. Изредка доносится протяжный звук глиняной свистули-сюнь, будь то тоскующий по дому странствующий купец или изливающий чувства пылкий юноша. А в порывах ветра порой чудится запах: то солоноватая влага, то рассеивающийся сухой смрад крови... Смена погоды, конское ржание и звериный рев — все сливается воедино.
Кто-то возвращался домой живым, а чье-то тело заворачивали в конские шкуры. Когда затихали яростные удары боевых барабанов и лязг оружия, небо и земля вновь погружались в привычную тишину, и лишь ветер хранил память о запахах.
Лю Фыньфэн тихо проговорил:
— Как-то грустно.
Инь Гуйчжи переспросил:
— М?
— Мне не доводилось бывать в Горах Юйгуань, но от твоих слов о здешних ветрах и луне становится немного грустно.
Лю Фыньфэн размышлял о том, что, возможно, шурин рассказывал старшему брату далеко не все. Например, эта луна, отложившаяся в памяти, температура ветра, скользящего по кончикам пальцев, суровый привкус — во всем этом, когда шурин заводил речь, не было наигранности. Казалось, он просто привык. Привык к неким долгим, остающимся неутоленными в потоке времени чувствам и тоске, привык к тому, что лунный свет вечно холоден и суров, как и сама человеческая жизнь.
Он чувствовал, как за этими безмолвными словами кроется что-то бурный и кипящий, но расспрашивать не стал.
Нельзя было спрашивать. Эта сокровенная область души принадлежала исключительно старшему брату, но никак не ему.
Он машинально отпил глоток вина.
— Так вот почему А Юнь любит цветы?
У каждого цветка своя форма и свой окрас, но цветение неизменно сопровождается ароматом, наполняющим ветер хотя бы тем запахом, который не вызывает отторжения.
Инь Гуйчжи молча поднес чашу к губам и сделал глоток.
Лю Фыньфэн посмотрел на него, и его вдруг осенило:
— Скажи... ты не привык к Столице?
Взгляд Инь Гуйчжи переместился на него:
— М?
— Пусть в детстве ты и жил здесь и место это тебе не чужое, но время играет с нами злую шутку, все вокруг меняется. Порой сам процесс взросления бывает жесток: резко оглянувшись назад, с удивлением обнаруживаешь, что уже не узнаешь прежнего себя. И эта робкая тоска по родным местам, и привычки, от которых пришлось отказаться... Когда находишься вдали, родной край служит утешением и кажется прекраснейшим на свете, а возвращаясь, начинаешь бояться: вдруг не удастся отыскать то, что осталось в памяти, не найдешь ничего знакомого? Времена года сменяются, годы идут, разве могут люди оставаться прежними?
Голос Лю Фыньфэна звучал очень тихо. Ему было прекрасно знакомо это чувство, ведь он сам пережил нечто подобное и знал горечь утраты.
Независимо от того, впервые ли шурин прибыл в Столицу или вернулся после долгой разлуки, неизбежно возникнет чувство отчужденности. Нельзя же делать вид, будто ничего не знаешь и ничего не замечаешь, лишь потому, что человек держится стойко и ничем не выдает своих чувств...
За забором прозвучал протяжный удар деревянной колотушки ночного стражника, и Лю Фыньфэн резко вскочил:
— Подожди меня здесь.
Он легко взмыл вверх, стремительный и легкий, словно птица, начертив в лунном свете изящный силуэт, быстрый как ветер и бесследный как облако... и перепрыгнул через стену.
Не успел Инь Гуйчжи допить и половины пиалы вина, как тот уже вернулся.
Словно хвастаясь драгоценностью, он извлек на свет сверток из промасленной бумаги и развернул его:
— Вот! Бабушка Чжан из соседнего двора наготовила соевых лепешек со цветами софоры. Еще когда я утром уходил из дома, заметил, как она приготовила длинный багор и выискивала ветки повыше, и сразу догадался, что к вечеру будет стряпня. Так и вылось... Давай тихонечко, чтобы она не узнала.
Он шустро разложил угощение по маленьким тарелочкам перед Инь Гуйчжи и аккуратно расставил палочки для еды:
— Бабушка Чжан говорит, что в Столице все дети в эту пору года обязательно едят такое. Даже в императорском дворце — император, наложницы, принцы и ванъе — никто не отступает от этого обычая. Тебе наверняка тоже понравится!
Пусть время течет, все меняется, пусть дорогие сердцу вещи окрашиваются иными красками и их уже не вернуть, но год за годом цветы здесь остаются теми же самыми, и пейзажи прежние. Пусть то, чем ты дорожил, исчезло, а старые друзья разбрелись кто куда — неважно. Впереди еще целая пройма дней, стоит лишь поискать и оглядеться по сторонам. Встретишь то, что по душе, что мило сердцу — так цени это по-настоящему. Сам посмотри, разве у тебя сейчас нет особенного дара, преподнесенного самим временем?
Он завел руку за спину и вытянул из-за пояса ветку софоры...
Верно, он же еще и веток софоры наломал. Временно положив их на стол, он принялся восторженно прыгать вокруг в поисках подходящего сосуда, чтобы поставить цветы в воду:
— Помню, я оставлял его здесь, куда же он делся...
Инь Гуйчжи смотрел на нежные, гладкие цветки софоры, источавшие тонкий аромат, и вспоминал старое дерево софоры во дворе императорского дворца, где прошло его детство — в эту пору старший брат неизменно ловил его под раскидистой кроной.
За прошедшие годы они не виделись несколько лет, и императорский брат заметно поседел. Он действительно... немного отвык от всего этого.
А этот горлопан все шарил повсюду в поисках вазы, перевертывая все вверх дном и не переставая бормотать что-то себе под нос.
Инь Гуйчжи наблюдал за легким силуэтом в лунном свете: смутный профиль, подол одежды, пропитанный ароматом цветов, суетится и бегает по двору совсем как котенок, устроивший погром... Внезапно он опустил глаза, не смея больше смотреть.
Он склонил голову и откусил кусочек лепешки со цветами софоры. Остывшая, она уже не обладала той корочкой с ароматом дымка и едва заметной сладостью, что только что со сковороды, но в ней таился иной вкус.
Вкус, до боли знакомый по воспоминаниям.
Главный евнух императорской кухни говаривал, что стряпня эта простая по составу и готовить ее может каждый, вкус у всех получается плюс-минус одинаковый, а вся ценность ее — в сезонности. Лишь в эту пору года можно отведать такую свежую сладость.
У молодого господина Юна отменный вкус. Кто сможет устоять перед очарованием столь юного создания?
Лю Цзэлёй, казалось, превосходно умел ублажать людей — и вовсе не путем изощренных ухищрений и целенаправленных поисков подхода. Любое его движение было естественным, позволяя легко и непринужденно снискать всеобщее расположение.
— Нашел!
Лю Фыньфэн прибежал с круглым белым пузатым кувшином в руках, воодушевленно воткнул туда ветку софоры и, заметив, что шурин уже отведал угощение, поинтересовался:
— Ну как на вкус? Хорошо?
Инь Гуйчжи молча смотрел на него:
— Неплохо.
Этот взгляд шурина... как бы помягче выразиться — чересчур серьезный, от него даже закрадывалось иллюзорное ощущение глубокой страсти.
Впрочем, возможно, никакой иллюзии не было. Шурин и впрямь пылал страстной любовью к старшему брату.
Лю Фыньфэн почувствовал, как почва уходит из-под ног. Охваченный внезапным чувством вины, он потупил взор, схватил со стола пиалу с вином и осушил ее до дна:
— Ты... ты перестань так на меня смотреть, мне как-то не по себе.
— Не по себе?
— Угу.
Раз ему не по себе, значит, все идет как надо — только так Ванъе сможет не выдать своего секрета.
Инь Гуйчжи заметил слегка покрасневшие уголки глаз собеседника и пришел к выводу номер три: похоже, с вином у этого парня складывалось не очень.
— Погоди-ка...
— М? — Лю Фыньфэн экстренно отменил намерение опуститься на стул.
Инь Гуйчжи приказал:
— Подойди.
— Подой... ти?
Лю Фыньфэн покосился на чужие колени, и его сердце забилось птицей в клетке, а ноги сделались ватными. Что это еще за намеки со стороны шурина? Неужели он вздумал усадить его к себе на колени?!
Такого допустить никак нельзя, абсолютно исключено...
Лю Фыньфэн подошел ближе:
— В чем дело?
Нельзя же вот так грубо и прямо отказать, нужно действовать тоньше, проявить такт...
Инь Гуйчжи аккуратно снял с внешней стороны полы его халата прицепившуюся репейную колючку:
— Все, ступай обратно на место.
Оказывается, всего-то... У Лю Фыньфэна от напряжения ладони вспотели.
Заметив, что тот замер и не двигается с места, Инь Гуйчжи с сомнением покосился на парочку репьев:
— Или... ты не боишься колоться? Тебе нравится эта трава?
— Нет-нет, спасибо, А Юнь!
Голос Лю Фыньфэна звучал исключительно бодро и уверенно, в то время как всю полноту охватившей его неловкости он осознавал лишь сам.
Он же говорил: шурин — человек благородный! От начала и до конца — ни малейшего намека на флирт или вольность. Шурин ведет себя предельно прилично, соблюдая все границы приличий и чувств!
http://bllate.org/book/34327/4231340
Готово:
