В тридцать пятый год Юнпин, во втором месяце, Наследный принц Минь навлек на себя гнев государя дерзкими речами.
Императорский указ гласил: Предать забвению безумную дерзость Миня, низложить его и заточить навечно у Западного колокола.
Хлопья густого снега кружились в морозном воздухе. Лян Чэнминь выглянул в окно: сквозь пелену метели смутно угадывался край того самого колокола, что висел с западной стороны Зал Дэян. Бронзовая громада, укутанная в снежное покрывало, возвышалась за алой стеной — вылией тебе сюжет для изящной картины, вот только настроения писать пейзажи у него сегодня не было.
Спустя время на белоснежном полотне двора проступили цепочки следов. Человек в утиной утренне-синей парчовой накидке спешил вперед, а следовавший за ним слуга в легкой одежде нес на вытянутых руках поднос. Он спотыкался на занесенной снегом дорожке, но отчаянно берег свою ношу, страняясь уронить изящный позолоченный кувшин с вином.
Лян Чэнминь наблюдал за этой картиной, находя её несколько нелепой, отчего уголки его губ тронула легкая улыбка.Но эта улыбка еще не успела появиться на его лице, как он не выдержал и зашелся кашлем. Когда он отнял от губ платок, на нем отчетливо виднелись багровые точки крови. Кровавые пятна на губах Лян Чэнминя лишь сильнее подчеркивали его ослепительную красоту. В простых одеждах он стоял у окна навстречу ветру и метели, походя на спустившегося в мир смертных небожителя. Даже пришедший посетитель замер у порога и лишь спустя долгое время с трудом вернулся в себя.
— Ваше Высочество, на дворе стужа и непогода, но Его Величество помнит о вас и послал старого слугу согреть вас теплым вином, чтобы вы развеяли усталость, — произнес евнух, с угодливым выражением лица заталкивая в комнату следовавшего за ним паренька.
Лян Чэнминь повернулся, сначала бросил взгляд на кувшин с вином, а затем перевел его на лицо главного евнуха. Он легко кивнул, затем сам подошел, поднял кубок и действительно почувствовал ладонью тепло.
— Благодарю вас, намучились, старейшина, в такой снежный день пришлось тащиться сюда.
Евнух улыбнулся:
— Что вы, долг службы... Это вино...
Однако он не успел договорить, как внезапно широко раскрыл глаза и опустил взгляд на собственную грудь. Из нее торчал наконечник стрелы, пробившей его тело насквозь, так что было видно запекшуюся на древке плоть и кровь.
Лян Чэнминь покачал головой и протянул винный кубок стоявшему рядом маленькому евнуху, который уже чуть не намочил штаны от страха:
— Только вот я сегодня не особо хочу пить. Будешь?
Лицо маленького евнуха посинело, губы побелели, колени задрожали, и он заупокойно замахал головой.
— Какая жалость, — вздохнул Лян Чэнминь.
Подняв кубок и любуясь заключенным в нем нектаром, он сидел рядом, придерживая чашу с позолотой и резными узорами своими длинными, подобными белому нефриту пальцами. Даже обращенный в узника небесный венценосец сохранял безупречное благородство.
Он завороженно уставился на чашу, выглядя так, будто и впрямь был страстно увлечен находившимся в ней отменным напитком, пока снаружи в комнату не вбежали несколько человек. Шдший впереди мужчина средних лет выхватил у него из рук кубок, швырнул его на пол и в исступлении закричал:
— Ваше Высочество, почему вы не отбросили его подальше?! Коснись оно вас хоть каплей — и жизни не миновать!
Покатившийся по полу кубок опрокинулся, и драгоценное вино, пролившись, прожгло грязный ковёр черным пятном, окончательно довершив дело и лишив маленького евнуха чувств — тот упал в обморок.
— Ваше Высочество, что с этим делать? — Чжоо Линь, шедший позади, держал в руках лук и стрелы. Судя по всему, пронзившая евнуха стрела была выпущена им.
Мужчина средних лет немедленно выпалил:
— Живым его оставлять никак нельзя! Иначе о нашем уходе из столицы станет известно еще до того, как мы оттуда выберемся. Ваше Высочество, нельзя оставлять живых свидетелей!
Он повторил это дважды, явно опасаясь, что Лян Чэнминь проявит минутную слабость и тем самым испортит великое дело.
Лян Чэнминь с легкой досадой обратился к Фу Ицину:
— Когда это я говорил, что хочу оставить его в живых? Учителю не о чем беспокоиться.
С этими словами он перевел указания на лучника:
— Чжоо Линь, свяжи его. В дороге он будет сам за собой ухаживать.
Фу Ицин поморщился, покосился на золоченый кувшин с вином и подумал, что имел в виду совсем другое: прикончить эту мерзость ядом и не мучиться.
— Верно, — перешагнув порог, Лян Чэнминь вышел навстречу ветру и метели и бросил взгляд на висящий с западной стороны бронзовый колокол. — Теперь я — государственный преступник, и прежние титулы больше использовать нельзя.
В тридцать пятый год правления Юнпин, в августе, низложенный Наследный принц Минь бежал в Дэнчжоу, и весь свет узнал, что Лян Чэнминь поднял мятеж.
Наследный принц Минь отличался добродетелью и пёкся о государстве и народе, снискав признание чиновников и поддержку простого населения. Однако он навлек на себя гнев за то, что выступил против расточительного ремонта императорских дворцов, задуманного старым императором, из-за чего застопорилась и шедшая полным ходом налоговая реформа. Многие тогда горько вздыхали об этом.
Старый император, впавший в маразм и погрязший в роскоши, слепо благоволил младшему сыну от новой Императрицы — Пан-вану Пинчжану. Под предлогом свержения Наследного принца он жаждал возвысить Пинчжана, но встретил единодушный отпор со стороны сановников. Тогда Пан-ван сам вызвался поймать мятежника: стоило Лян Чэнминю умереть, как Пинчжан становился законным Наследным прнцием!
Прибыв в Дэнчжоу, Лян Чэнминь тут же взметнул стяг искоренения предателей ради защиты императора — и этим предателем был как раз Пан-ван!
Всего за полгода с небольшим Армия защиты императора, используя Дэнчжоу как опорный пункт, стремительно захватила Наньань, Люпин, Аньцин и другие земли. Занимая выгоднейшее географическое положение, они имели впереди Люпин, где можно было собирать войска для похода на север, а позади — изобилующий продовольствием Наньань. На востоке лежал Аньцин, куда можно было без малейшего риска добраться по воде. Проблемой оставался лишь один крепкий орешек на западе.
Если не раскусить его, то как только Пан-ван отыщет возможность объединиться с западной Армией Белого Тигра, Лян Чэнминь окажется в тисках меж двух огней. Тогда не то что о взятии столицы — о сохранении собственной шкуры придется забыть.
— Сложнейшая задача, — Фу Ицин долго вглядывался в военную карту, после чего тяжело вздохнул. — Эта Армия Белого Тигра занимает Город Байюй, упираясь спиной в горы и окружая себя стенами — ее трудно штурмовать и легко оборонять. Во все времена это было ключевое место, за которое борются стратеги. Позицию они выбрали превосходную, Господин, только взгляните: если мы атакуем их здесь, Город Байюй сможет задействовать для обороны силы четырех областей. Обороняясь совместными усилиями четырех областей ради защиты главного города, они заставят нас истощить колоссальное количество войск лишь на преодоление этих внешних рубежей, хотя в действительности мы даже не поцарапаем их оборону. К тому времени наши воины выбмутся из сил и падут духом, а враг из главного города совершит вылазку, и у нас не останется ни шанса на победу.
Лян Чэнминь подпер рукой голову и ничего не ответил. Вид у него был неважный: бледные губы, наощупь лихорадочное состояние и печать усталости на лице.
Болезненность придавала его чертам еще больше трогательной изнуренности, однако даже увядание не могло затмить его природного великолепия.
— Позади крутой обрыв, а в обход дороги нет, — хрипло произнес Лян Чэнминь.
Стоявший неподалеку Чуньшэн в трепете поднес чашку с чаем, все время опуская голову и не смея ни на кого смотреть. Фу Ицин бросил взгляд на маленького евнуха, и лишь когда тот вышел, не выдержал и спросил:
— Зачем Господин держит его? Уж кого-кого, а подавать чай и воду у нас есть кому. К тому же он человек с той стороны — оставлять его чревато бедой.
http://bllate.org/book/34264/4221885
Готово:
