Чэнь Можань пронзительно закричала:
— Почему вы снова за своё?!
— Еще не полночь, я не хочу спать!
— Но я-то хочу спать.
— Ты прекрасно выспишься, разве это не здорово — даже во сне получать такое удовольствие, что аж доходишь до пика?
— Ты просто развратница, перестань лапать!
— Умница, послушай, ты ведь от удовольствия сама вовсю кричала, а говоришь — не хочу. Какая же ты женщина, вечно говоришь одно, а думаешь другое. Поучись у меня: хочешь — так кричи во весь голос.
— Так покричи сама! Ну покричи!
…Лю Сянянь поняла, что в данный момент действительно не сможет покричать. Ладно, лучше уж молча взяться за дело.
Разве не гласит народная мудрость: ночь еще длинна, бесконечно длинна! В конце концов, пальцы и язык будут сотрудничать и дальше.
Проснувшись утром, она обнаружила, что уже десять часов. Увидев цифры на прозрачном будильнике, стоявшем у кровати, Чэнь Можань тяжело рухнула на мягкий матрас, принялась колотить по нему кулаками и с досадой закричала.
Лю Сянянь ворвалась в комнату, села на краешек кровати и участливо спросила:
— Можань, в чем дело?
— Это всё ты, всё ты, всё ты! — Чэнь Можань тыкала в Лю Сянянь пальцем и без конца повторяла эту фразу. Судя по тому, сколько у Чэнь Можань было энергии и бодрости, она вовсе не выглядела слабой и беспомощной.
Лю Сянянь даже немного переживала, не зашла ли она вчера слишком далеко, преследуя определенные цели, ведь в самом конце девушка охрипла настолько, что у нее даже голоса не осталось. Но, судя по всему, ее способность к восстановлению по-прежнему была просто потрясающей. Успокоившись, она произнесла:
— Ладно, моя вина. Пошли обедать.
Ой-ой-ой! Чэнь Можань уткнулась лицом в одеяние и горько плакала из-за собственного бесстыдного падения. Какая бессовестная, никаких принципов, просто… просто распутство какое-то!
На ней была пижама Лю Сянянь, под которой совершенно ничего не было. Лю Сянянь постирала нижнее белье Чэнь Можань, причем вручную, и когда Чэнь Можань об этом узнала, ткань, из которой было сшито ее милое и соблазнительное белье, с капающей водой уже висела на балконе.
Чэнь Можань ошеломленно уставилась на это чисто выстиранное белье, затем перевела взгляд на невозмутимую Лю Сянянь и уныло произнесла:
— Вообще-то это не твоя работа.
Лю Сянянь пожала плечами и небрежно бросила:
— Мне нравится всё делать самой. К тому же, разве ты умеешь стирать?
Чэнь Можань подняла руки в знак капитуляции: домашняя работа была тем, что она умела хуже всего. Иными словами, она вовсе не была примерной добропорядочной хозяйкой, воспитанной в традиционной интеллигентной семье. И надо же — хотя Мама Чэнь славилась своей всемирно известной добродетелью и хозяйственностью, сама Чэнь Можань унаследовала от матери разве что лицо, а всё остальное улетело мимо кассы.
— Вот поэтому я всё и делаю сама, — с легкой улыбкой произнесла Лю Сянянь.
Чэнь Можань уныло закрыла лицо руками и пробормотала:
— Знаешь ли, это уже чересчур!
— Что именно? Стесняешься? Стыдишься? Когда ты, дойдя до безумного пика, просила меня побыстрее, побыстрее, и когда я прекрасно знаю каждый твой изгиб и каждый твой запах изнутри, о чем тебе еще беспокоиться? — с легкой лукавой улыбкой Лю Сянянь произнесла столь спокойным тоном слова, от которых Чэнь Можань едва не сошла с ума.
— Ты… ты… Я не хочу с тобой разговаривать. — Чэнь Можань поняла, что по части бесстыдства ей абсолютно не тягаться с этой девушкой. Бросив несколько совершенно безобидных фраз, выражающих ее гнев, она с позором ретировалась.
Стоило вспомнить об этом инциденте, как у Чэнь Можань на душе всё сжималось — в этом чувстве странно переплетались сладость и девичья застенчивость.
А всё потому, что Лю Сянянь была настолько хороша, что заставляла верить: в целом мире, кроме нее самой, больше не сыщется второго человека, способного так о ней заботиться. Именно поэтому Чэнь Можань испытывала злость, отвращение и глубокое несогласие.
Чэнь Можань приподнялась на кровати и громко выпалила:
— Я должна твердо хранить революционные убеждения и не поддаваться на мелкие подачки врага!
В это время на кухне Лю Сянянь как раз занималась итальянской пастой. Услышав этот отчаянный вопль, донесшийся из комнаты Чэнь Можань, она обернулась и улыбнулась.
Переложив сливочные спагетти с морепродуктами из сковороды на большое блюдо и подав к столу, она подняла голову и увидела, как Чэнь Можань волочит ноги, шагая со всеми признаками нерешительности и колебаний. Взъерошенные волосы, отчетливый красный след на щеке от долгого лежания на одном боку и написанное на лице непередаваемое выражение полной серьезности — всё это бросалось в глаза.
Лю Сянянь сказала:
— Что бы ты там ни задумала, сначала поешь.
И весь этот огромный запас решимости, который Чэнь Можань с таким трудом в себе накапливала, сдулся в один миг, точно проткнутый иголкой воздушный шар.
Позорная паста, позорная Лю Сянянь, позорная она сама, — с ненавистью подумала про себя Чэнь Можань.
Лю Сянянь наблюдала за ней, рукой прикрывая улыбку в уголках губ. Выражение лица этой девушки действительно было донельзя запутаным, пестрым и менялось каждую секунду.
Но обед всё равно нужно было съесть. Если есть большими кусками, времени уйдет меньше, а вот если питаться с такой изысканной неспешностью, как Лю Сянянь, то и через полчаса можно продолжать упорную борьбу с макаронами, похожими на пустые изнутри гусеницы.
Чэнь Можань в два счёта разделалась со своей порцией и демонстративно подвинула чистую тарелку поближе к Лю Сянянь, предлагая той хорошенько на нее посмотреть. Затем она подперла подбородок руками, легла грудью на стол и принялась наблюдать, как элегантная и утонченная однокурсница Лю Сянянь, явно получившая прекрасное воспитание, в мельчайших деталях демонстрирует безупречные манеры и благородное происхождение.
Доев свою порцию, Лю Сянянь вытянула салфетку, но протянула ее почему-то Чэнь Можань. Та слегка растерянно спросила:
— В чем дело?
— Вот здесь, — палец Лю Сянянь указал на уголок собственного рта.
Чэнь Можань, даже не задумываясь, высунула язык и слизала то место — оказалось, там оставалось немного соуса.— Готово? — спросил Чэнь Можань с глуповатым видом.
Лю Сянянь нахмурилась и произнесла:
— И здесь.
Чэнь Можань высунула язык и принялась облизываться. Возилась она долго, чуть ли не весь рот слюной испачкала, но никакой еды на губах так и не нашла.
— И вот здесь, — указала Лю Сянянь себе на подбородок.
Чэнь Можань без лишних церемоний выхватила из рук Лю Сянянь салфетку, грубо вытерлась и свирепо бросила:
— Еще что-то?
Лю Сянянь пожала плечами и равнодушно ответила:
— Очень чисто.
— Тц, — отозвалась Чэнь Можань.
После обеда полуденное солнце сияло так ярко, будто его можно было брать на вес и продавать на рынке. Растрачивать такой солнечный свет впустую — просто роскошь. Сухой и морозный зимний воздух Севера заставлял уроженку юга чувствовать себя неуютно.Зимы на Цзяннане сырые и холодные, с каким-то мелочным, убогим налётом, а на Севере даже погода казалась под стать местным жителям — широкой и размашистой.
Наевшись сливочных макарон с морепродуктами, которые приготовила Лю Сянянь, она чувствовала в животе приятное тепло. Желудок округлился, словно у беременной лягушки, и двигаться больше совсем не хотелось. Оставалось только устроиться в кресле-качалке перед панорамным окном и, прикрыв глаза, словно дряхлеющий на закате дней старик, наслаждаться ощущением того, как тебя окутывает солнце.
Как же хорошо! Жизнь — это просто сказка! — Чэнь Можань протяжно вздохнула, и её довольное выражение лица было до нелепости милым.
Лю Сянянь стояла возле кресла, глядя на прикрывшую глаза девушку, и тихо улыбалась. Она наклонилась и мягко коснулась губ Чэнь Можань, ощутив на них сливочный привкус собственного приготовления — густой и насыщенный.
Чэнь Можань приоткрыла глаза и увидела, что эта нагхая женщина пользуется моментом, но останавливать её не стала. Во-первых, раз уж та её накормила, полагалось проявить вежливость в ответ; в конце концов, это всего к чему было капризничать из-за простого поцелуя? Тем более, ей и самой казалось неплохо — словно её поцеловало теплое солнце, так и разливавшееся внутри. А во-вторых, у неё просто не осталось сил на сопротивление — настолько не хотелось шевелиться. Чтобы оставаться честной и порядочной женщиной, тоже нужны силы.
Истинно гласят: рождаемся мы в бедах и заботах, а погибаем в сытости и покое.
Пока Лю Сянянь, склонившись над ней, вовсю пользовалась моментом, Чэнь Можань, не обращая внимания на сновавший туда-сюда и деловито хозяйничавший у неё во рту язык Лю Сянянь, пробормотала:
— Ты раскормишь меня так, что я разучусь ходить.
Лю Сянянь чуть отстранилась, но всё равно осталась непозволительно близко, не желая уступать и дюйма пространства, и с улыбкой произнесла:
— Тогда оставайся.
— Исключено.
В глазах Чэнь Можань проступила неожиданная ясность.
Лю Сянянь слегка прищурилась и со вздохом сказала:
— Какая же ты упрямая. Разве не говорят, что у тех, у кого грудь большая, ума нет? Иногда я предпочла бы, чтобы ты была именно такой.
Договорив, она опустилась на колени прямо между ног Чэнь Можань, притянула её голову к себе и жадно впилась в её губы.
Чэнь Можань в очередной раз непоколебимо заявила о своём уходе, и лицо Лю Сянянь мгновенно окаменело, превратившись в холодный и твердый кусок льда, за ночь сковавший землю на улице.
Чэнь Можань невольно сглотнула слюну: при виде такого выражения лица ей неизменно становилось не по себе. Сама она представляла собой типичный пример противоречивой натуры — трусливую перед сильными, но заносчивую перед слабыми, поддающуюся исключительно на ласку и совершенно не выносящую давления. Любой умный человек понимал: с такой женщиной, как Чэнь Можань, нельзя быть слишком хорошей — переусердствуешь, и она сядет на шею; но нельзя быть и слишком плохой — доведи её до крайности, и она, словно загнанная в угол собака или испуганная кошка, бросится царапаться с плачевным исходом.
Вывод напрашивался сам собой: женщины — существа сложные, а Чэнь Можань среди них — сложнее вдвойне.
— Почему ты всё-таки уходи-шь? — Лю Сянянь процедила это своим обычно звонким голосом, опустив его до самого предела. Вышло сдавленно, отчего слушавшему становилось не по себе.
— Потому что… потому что… потому что… — Под тяжёлым взглядом Лю Сянянь Чэнь Можань постепенно втянула голову в плечи: вся её прежняя уверенность рассыпалась в прах перед лицом незримого гнева Лю Сянянь.
— Потому что скоро учёба? — мягко и неторопливо, выговаривая каждый слог, произнесла Лю Сянянь. Её голос звучал так чарующе, что от него щекотало в ушах, и сердце Чэнь Можань едва заметно дрогнуло, склоняясь на сторону противника.
— Угу, угу, — усердно закивала Чэнь Можань.
— Потому что соскучилась по друзьям? — продолжала та соблазнять её манящим голосом.
— Угу, угу.
— Больше не хочешь быть со мной? Надоела я тебе? — внезапно голос Лю Сянянь снова стал жестким.
Чэнь Можань, по инерции продолжавшая увлеченно кивать, вскинула голову и столкнулась взглядом с пылавшими гневом глазами в опасной близости от собственного лица. У неё в груди громко ёкнуло.
— Ты злишься? — спросила она.
— Тц, — холодно бросила Лю Сянянь. — С такой бестолковой и неблагодарной женщиной, у которой вместо мозгов один бюст, и говорить не о чем.
— Никакая я не бестолковая! — Первой реакцией Чэнь Можань было вскочить на ноги, выпрямить грудь и громко возмутиться: — Если не я, то кто вообще?! Ты же понятия не имеешь, кто к тебе хорошо относится! Я к тебе со всей душой, холю тебя и лелею, а ты только и ждёшь, как бы сбежать от меня! С чего ты взяла, что у меня все питательные вещества из головного мозга ушли прямиком в грудь?!
Она и представить не могла, что обычно сдержанная Лю Сянянь способна бросить такое безжалостное замечание. Чэнь Можань тупо смотрела на застывшую с издевательской ухмылкой на губах Лю Сянянь, не в силах вымолвить ни слова.
http://bllate.org/book/34169/4207891
Готово:
