Я в жизни никогда не орал так громко. Сюй Шэн аж уши зажал от невыносимого шума, бросив мне напоследок:
— Почему он смог отдать тебе янскую энергию? Вы сами-то не понимаете, что творите?!
— Да я понимаю…
Сюй Шэн на полуслове вдруг судорожно вздрогнул, и когда снова открыл глаза, его взгляд вновь стал простодушным и ничего не понимающим. Я глянул на небо и сообразил, что полчаса пролетели совершенно незаметно. Я тут же проглотил застрявшие на зубах грязные ругательства вроде какого к черту понимания и запихнул их обратно в желудок, вынужденно нацепив доброжелательное и мягкое выражение лица. С этим фальшивым видом я посмотрел на невинного Сюй Чу.
Сюй Чу растерянно моргнул, словно пухлый младенец, кое-как ковыляя, побежал ко мне, уткнулся мне в грудь и, теребя мой пояс, забормотал:
— Старший брат велел мне не подходить к тебе, говорил, что ты кролик. А я вот не хочу его слушать, я так люблю маленьких кроликов.
У меня в голове всё перемешалось от полного непонимания происходящего. Не успел я толком ничего сообразить, как Сюй Чу снова подёргал меня за одежду, прижался к моему уху и тихонько прошептал:
— Вон тот император-гэге носит точно такой же пояс, как у тебя. Он прикрыл его одеждой, спрятал так тщательно, но я всё равно заметил, хе-хе.
Сюй Чу задрал голову, переполненный гордостью.
Я наконец снова перевёл взгляд на Лян Яня.
Лян Янь опоясался нефритовым кушаком и восседал на самом почетном месте. Настоятель, в спешке прибежавший к нему, подлил чаю, но Лян Янь не стал брать чашку. Он лишь равнодушно обвел взглядом трех стоявших в зале людей, опустил глаза и с неопределенной интонацией бросил:
— Говорят… господин канцлер являлся вам во сне?
Опираясь на многолетнее знакомство с Лян Янем, я чувствовал, что в момент этого вопроса настроение у него было не из лучших. Хотя я понятия не имел, почему он вдруг рассердился, мысли монарха неисповедимы. Отвечать ему в такие минуты нужно было с предельнейшей осторожностью, не ровен час — эта переменчивая собака в следующий же момент решит пустить под нож все девять поколений твоего рода.
Шэнь И и Дуань Цзю полностью оправдали полученные от меня уроки: они стояли в стороне, храня молчание. Только этот дуболом Хань Шан впопыхах согнулся пополам и, сложив руки перед грудью, отчеканил:
— Так и есть!
Я заметил, как лицо Лян Яня на мгновение исказилось от отвращения. Но когда он поднял глаза, выражение его вновь стало невозмутимым. Он взял крышечку от чая, смахнул плавающие листочки и поинтересовался:
— О? Господин канцлер всем сердцем болел за Поднебесную, неужели он оставил вам какие-то тревожные наставления?
— С чего бы это? — Хань Шан сначала с презрением скривил рот, но, поймав на себе взгляд Лян Яня, тут же почтительно опустил голову: — То есть я имею в виду, что господин Шэнь ничего подобного не поручал, просто в сновидении упоминал какие-то фонари. Поскольку дело происходило во сне, я расслышал не всё отчетливо, но ранним утром, выйдя из дома, услышал разговоры о том, что госпожа Шэнь скупила вообще все фонари в Цзинду. А тут еще подоспел господин Дуань, который написал об этом труд, из-за чего простой народ бросился по домам совершать земные поклоны и приносить жертвы. Я глубоко убежден, что в этом деле кроется нечто неладное, и страшно боюсь, как бы злоумышленники не вздумали затуманить людям рассудок колдовством и ересью, а потому поспешил подать докладную записку Вашему Величеству, чтобы вынесли решение.
— Мы всего-навсего зажгли несколько фонарей в память о старшем брате да составили жизнеописание, а утрудили господина Ханя поднимать Ваше Величество ни свет ни заря — право, мы едва не погубили весь клан Шэнь своей дерзостью. — Поскольку Шэнь И носила под сердцем ребенка, Лян Янь велел принести ей стул. Она не стала церемониться, села, попивая чай, и с ходу принялась высмеивать Хань Шана за излишнее суеверное рвение.
Настоящая моя сестрица, я довольно кивнул и посмотрел, как Дуань Цзю подошел ближе и преподнес императору написанный им бамбуковый свиток, отвечая:
— Господин Шэнь был предан государству и народу, во сне он то и дело наставлял меня заботиться о простом люде и думать о Вашем Величестве. Я лишь честно изложил то, что привиделось во сне, с какой стати это называют помутнением рассудков? Господин Хань просто слишком много надумывает.
Дуань Цзю нёс откровенную чушь. Но всё же он был истинным звездой литературы: сочинял небылицы с таким невозмутимым видом, что если бы главным героем этой истории не был я сам, то наверняка поверил бы каждому слову. Опустим даже тот факт, при какой стати в столь коротком сне у меня нашлось бы время давать ему указания насчет простого народа. Заявить, будто я велел ему думать о Вашем Величестве — неужели Лян Янь поверит в такую дичь? Было бы еще чудом, если бы в своем сне я не приказал ему сжить с свету эту собаку Лян Яня, какая уж тут забота о нем! Подумать о нем разве что с тем рассуждением, куда его закопать после смерти?
И точно, услышав это, Лян Янь нахмурился и тут же отставил чашку.
— Всё это почти слово в слово совпадает с тем, о чем прошлой ночью Шэнь Цин говорил со мной во сне. Шэнь Цин всем сердцем болел за народ, всю свою жизнь… всю жизнь посвятил благополучию людей, и вполне естественно, что народ любит и почитает его.
Какого чёрта?!
Что несёт Лян Янь?
Я поскрёб пальцем в ухе и, не веря собственным ушам, опустился на корточки к прильнувшему к моей груди призраку:
— Ты расслышал, что он сказал?
Сюй Чу посасывал палец, жалостливо глянул на Лян Яня, а потом повернулся ко мне:
— Император-гэге сказал, что ты являлся ему во сне.
— Я являлся ему во… тьфу!
Да даже если б я превратился в призрака, в лепёшку расшибся о стену и растерял весь разум, уподобившись этому сопливому Сюй Чу, я бы всё равно в жизни не побежал сниться Лян Яню! Какая разница между этим и ситуацией, когда твой заклятый враг перед самой твоей смертью присылает приглашение на собственное повышение?
Дурная примета, дурная примета, дурная примета!
Я и впрямь недооценивал бесстыдство этой собаки Лян Яня: стоило мне сыграть в ящик, как он тут же принялся порочить мое честное имя! И говорить умеет, и разыгрывать спектакли, и сочинять небылицы — если в следующей жизни Лян Янь не родится главным актером бродячей труппы, я буду откровенно презирать самого Яньвана, ведающего круговоротом перерождений!
— Впрочем… — Лян Янь вдруг заговорил, переводя взгляд на горящие в зале молитвенные фонари.
Все трое присутствующих в зале плюс мы с Сюй Шэном, два призрака, дружно повернули головы в его сторону.
— Скупать все благопожелательные фонари во всем Цзинду ради того, чтобы они горели лишь по одному человеку — тоже дело не совсем правильное. Полагаю, Шэнь Цин и сам не пожелал бы, чтобы ради него так транжирили деньги и изнуряли народ. — Лян Янь посмотрел на Шэнь И и окончательно разрубил гордиев узел, наложив запрет на её затею. Не успел Хань Шан радостно завопить Да здравствует мудрость Вашего Величества, как Лян Янь снова взял чашку и добавил: — Пожалуй, лучше будет перенести посмертную табличку Шэнь Цина в родовой храм предков и предать его тело земле в Императорском мавзолее, чтобы он сподобился народных почестей и вкушал вечные благовония от подданных. Я и сам лично зажгу для него один фонарь — этим я исполню одно из его давних заветных желаний. Что скажете?
Договорив, Лян Янь сделал легкий глоток чая, совершенно игнорируя потрясение на лицах людей.
Шэнь И еще не успела раскрыть рта, как Хань Шан с глухим стуком рухнул на колени, во всю мочь выкрикивая:
— Ни в коем случае нельзя, Ваше Величество!
Обрести упокоение в храме предков — еще куда ни шло, но разве Императорский мавзолей — это место для простого чиновника? Это же выход за рамки дозволенного, нарушение заветов предков, Ваше Величество!
Лян Янь сделал вид, будто вовсе не замечает колотящегося о пол лбом Хань Шана. Он смотрел исключительно на Шэнь И и с пугающей мягкостью поинтересовался:
— А каково твое мнение?
http://bllate.org/book/34165/4207158
Готово:
