Год, один месяц и двадцать три дня. Ровно через неделю наша вторая годовщина. Когда Шэн Аньюй произносил эти слова, он улыбался. Он не требовал, чтобы Тао Шисюй сам вспомнил об их памятной дате, поэтому заговорил о ней первым — ему было достаточно лишь того, чтобы Тао Шисюй не забыл об этом дне, когда он настанет.
Тао Шисюй снова усмехнулся:
— Какая умница, Аюй всё так прекрасно помнит.
Шэн Аньюй тогда приподнялся, намереваясь поцеловать его, и спросил:
— Что ты подаришь мне на годовщину?
Тао Шисюй не отстранился, позволяя целовать свои губы, от которых пахло табаком. Вот только в тот самый момент, когда Шэн Аньюй опустился на них с поцелуем, он вдруг произнес:
— Аюй, не кажется ли тебе, что мы встречаемся слишком долго?
Движения Шэн Аньюя замерли. Инстинктивное шестое чувство резко подсказало ему нечто неладное, и его голос внезапно похолодел:
— Что ты имеешь в виду? Я не понимаю.
— Мне немного надоело, — бросил Тао Шисюй.
— Я не люблю такие шутки, — Шэн Аньюй неожиданно быстро пришел в себя, снова легко чмокнул его и произнес:
Тао Шисюй опять усмехнулся:
— Я не шучу, Аюй. Это в последний раз. Как там называется это слово? Расставание напоследок, верно?
Шэн Аньюй на мгновение зажмурился, заставляя себя успокоиться, и упрямо повторил:
— Мне не нравится эта шутка, Сяо Сюй, забери свои слова назад.
Но Тао Шисюй не только не взял их назад, а даже протянул руку и оттолкнул его голову:
— Давай разойдемся мирно.
Шэн Аньюй резко распахнул глаза и вцепился пальцами ему в горло:
— Тао Шисюй, ты что, на кого-то засмотрелся? Это тот парень из третьего класса, или тот, с кем ты познакомился в баре в прошлый раз, или кто-то еще?
Тао Шисюй закашлялся от удушья, но ни капельки не испугался, а на его губах даже играла усмешка:
— Мой Аюй такой умный, я…
Не успел он договорить, как Шэн Аньюй закрыл ему рот ладонью. Уткнувшись лицом в его шею, Шэн Аньюй заговорил дрожащим, умоляющим голосом:
— Давай не будем расставаться, ладно? Я буду делать вид, что ничего не замечаю, я больше не буду ревновать! Я не стану запрещать тебе заводить… друзей с ними! Не надо расставаться, прошу тебя! Мне нужно только одно — чтобы мы не расставались.
— Не выйдет, — однако Тао Шисюй ответил с безжалостным холодом.
Он почувствовал, как в районе шеи стало влажно.
Тао Шисюй погладил его по затылку:
— Чего ты плачешь? Я дам тебе пять миллионов, и с этого дня мы пойдем каждый своей дорогой, больше не цепляясь друг за друга. Будем считать это… платой за расставание после стольких лет, проведенных со мной, идет?
Шэн Аньюй поднял голову. Уголки его глаз покраснели, а зубы были намертво стиснуты:
— Ты серьезно, Тао Шисюй? Я даю тебе еще один шанс. Мне плевать, как ты гуляешь на стороне и с кем проводишь время, я прошу лишь об одном — чтобы мы не расставались. Это единственный раз, когда я даю тебе возможность всё исправить. Тао, Шисюй.
Глядя на то, как собеседник выговаривает каждое слово, словно пытаясь высечь его имя у себя на костях, глядя на то, как тот шаг за шаг унижается, поступаясь собственными принципами, Тао Шисюй улыбнулся еще шире:
— Но мне надоело. Ты больше не кажешься мне таким недосягаемым, как в самом начале. У меня никогда не было недостатка в виляющих хвостами шавках, и точно так же мне не нужна послушная собачонка.
Его слова заставили воздух вокруг на мгновение замереть. Слышны были лишь тяжелое, прерывистое дыхание Шэн Аньюя да процеженные сквозь зубы слова, раздавшиеся спустя долгое время:
— Хорошо. Пять миллионов. Мы расстаемся.
Воздух стал еще тяжелее.
— Эй, алло! Ты чего завис? — Лю Хоуцзэ помахал рукой перед его лицом.
Тао Шисюй отмахнулся от него:
— Отвали, думаю тут.
— О чем думаешь?
— О своем будущем с Аюем, разумеется.
— Тогда почему у тебя такое скорбное лицо, будто отец помер?
— …Я записал разговор. Завтра включу послушать своему бате и твоему.
Лю Хоуцзэ тут же отвесил себе легкую пощечину:
— Прости, привык языком молоть, сдуру ляпнул. Потерпи немного.
Тао Шисюй фыркнул:
— Говорю тебе, если мое будущее с Аюем и впрямь заставит меня ходить с таким кислым лицом, то из-за этих слов тебя твой собственный отец до смерти за забьет.
— Подлец! — фыркнул Лю Хоуцзэ. — Ладно, хватит о всякой ерунде. Чего киснуть дома, пошли развеемся?
— Не пойду, денег нет.
— Не хочешь идти, так и скажи, придумал отговорку, которая рушится от одного щелчка. Разве у молодого господина Тао могут закончится деньги?
— Ага. Отец ограничил мне лимит по карте до ста тысяч в месяц, а за одну только аренду квартиры я плачу восемьдесят восемь тысяч. Скоро придется жить за твой счет.
— …Серьезно? А твоя заначка?
— Нету. Сто тысяч в месяц: потратил — и шаром покати, а если не потратил, остаток не переносится. Чтобы купить что-то подороже, приходится отчитываться перед предками.
Лю Хоуцзэ разинул рот:
— Ну ты и раскошелился ради Шэн Аньюя! Кстати, с чего это тебе урезали лимит? Какое чудовищное преступление ты совершил?
— Долгая история, но… каков поп, таков и приход, подожди, дай отвечу на звонок. — Тао Шисюй глянул на экран телефона, где высветилось имя Тао Чэн, и, не смея мешкать ни секунды, тут же принял вызов: — Алло, папа, ты меня звал?..
— Тао Шисюй! Какого черта ты пару дней назад списал с карты восемьдесят восемь тысяч за раз?! Куда это тебя понесло?! — из трубки донесся разъяренный рев Тао Чэна, который был слышен даже Лю Хоуцзэ, стоявшему в стороне.
Тао Шисюй мысленно вздохнул и беззвучно шевельнул губами, показывая Лю Хоуцзэ: Видал? Еще даже лимит не превысил, а уже прилетел нагоняй.
Лю Хоуцзэ и пикнуть не смел — он боялся Тао Чэна еще больше, чем сам Тао Шисюй.
— А ну марш домой! Немедленно! — рявкнул Тао Чэн.
Тао Шисюй оставалось только подчиниться.
Звонок завершился, и Лю Хоуцзэ хохотнул:
— Батя твой прямо-таки полон сил, старый конь борозды не портит, ха! Величие прежних лет никуда не делось.
Тао Шисюй криво усмехнулся:
— Хватит нести всякую чушь. Я пошел, а ты давай развлекайся как знаешь — можешь хоть в соседнюю комнату к Шэн Аньюю идти и кувыркаться с ним, мне плевать.
— Понял, принял. Как только ты уйдешь, сразу же пойду кувыркаться с Шэн Аньюем, — изрек прямолинейный Лю Хоуцзэ.
Тао Шисюй закатил глаза:
— Компьютер я перенес в свою комнату. Да, в ту самую. Заказанную еду доешь и убери за собой, я вернусь к ужину, не забудь заказать порцию и на меня.
Лю Хоуцзэ отдал честь:
— Есть! Вернешься — махнем в бар, с меня угощение.
Тао Шисюй остался доволен:
— Не зря я тебя столько лет откармливал.
Лю Хоуцзэ съязвил в ответ:
— Лучше побеспокойся о собственной заднице.
Тао Шисюй вздохнул:
— Только вчера досталось, а сегодня опять придется страдать.
Маленькие глазки Лю Хоуцзэ вспыхнули, и он проницательно протянул:
— Изволь доложить подробности, чую тут жареным пахнет.
— Помолись, чтобы я вернулся живым, тогда и расскажу.
Едва переступив порог, Тао Шисюй ощутил на себе три пары устремленных в его сторону взглядов. Улыбки, еще не успевшие сойти с лиц троих родственников, при виде Тао Шисюя дружно сменились глубокими морщинами на переносицах.
Он стоял в прихожей против света, в то время как они сидели на диване.
Тао Шисюй поднялся первым:
— Давайте сначала поужинаем, а разговаривать будем за столом. Ишь ты, только отцовское слово и имеет вес — больше никто бы не смог вернуть сюда эту высокую особу.
Ван Чэнпин не выдержала первой:
— С какой стати ты вдруг спустил восемьдесят восемь тысяч за раз, да еще и перевел на чей-то личный счет? На что ты их потратил?
Сунув руки в карманы и приняв развязанный вид, Тао Шисюй бросил взгляд на служанку, расставлявшую тарелки, лениво подхватил со стола кружок огурца и захрустел им:
— Что, наша семья собралась банкротить? Чего это из-за каких-то восьмидесяти с лишним тысяч тут устроили трибунал?
— Ах ты негодник! — Ван Чэнпин с крайним неодобрением оборвала его. — Вопрос в том, почему это была единовременная сумма, да еще и на личный счет! Кому ты их отдал?
Тао Шисюй подумал, что огурец выдался на редкость вкусным — хрустел так аппетитно, — поэтому без всяких манер уселся прямо за обеденный стол и принялся хватать еду руками:
— А кому еще? Я просто в последнее время снимаю…
Не успел он договорить, как Тао Чэн со свинцово-мрачным лицом грохнул ладонью по столу:
— Встать! На кого ты похож?! Посмотри на себя, разве ты стоишь хоть тысячной доли своего брата?!
Тао Шисюй испуганно вздрогнул, рефлекторно вскочил на ноги и опустил голову, а затем заметил, как Тао Шибо за его спиной украдкой трет нос и ухмыляется.
Глава 10. Почему бы тебе не поучиться у брата
Больше всего на свете Тао Шисюй ненавидел эту лицемерную манеру Тао Шибо — поживиться за чужой счет, да еще и злорадствовать, подливая масла в огонь, поэтому он тут же свирепо зыркнул на него.
— Ты на кого пялишься?! — подобное поведение лишь сильнее разожгло ярость Тао Чэна.
Услышав это, Тао Шисюй снова покорно потупился, не смея произнести ни слова.
И тогда Тао Шибо — этот лицемер, вдоволь насладившийся представлением, — наконец соизволил изобразить миротворца. Он тронул отца за рукав и успокаивающе похлопал по плечу:
— Пап, остынь, дай сначала Сяо Сюю всё объяснить.
— Давай, послушаем, какое он сможет найти оправдание! — Тао Чэн пыхтел от гнева, но всё же ради старшего сына, во всем безупречного, решил дать Тао Шисюю шанс. — Говори.
— Вот именно, слова не дают вставить! Конечно, у меня есть веская причина, я потратил эти деньги… — Заведя руки за спину и вертя в пальцах только что схваченный огурец, Тао Шисюй вскинул голову и расплылся в улыбке. — Разумеется, на содержание смазливого модельщика.
Эта бесстыдная, откровенно вызывающая фраза заставила всех троих замереть.
Лицо Тао Шибо мгновенно посуровело, а в голосе прозвучало тяжелое осуждение:
— Сяо Сюй!
Ван Чэнпин же схватилась за грудь и закатила глаза — казалось, от возмущения ее сейчас хватит удар.
Однако виновник устроенного переполоха продолжал стоять с наглым и мерзким видом:
— Мало того, что в этом месяце они у меня были, так и в следующем, и через месяц — они будут всегда.
Хлоп!
Стакан, стоявший рядом с Тао Чэном, взлетел в воздух и угодил Тао Шисюю прямо в лицо.
Вода в стакане была еще горячей; острая грань рассекла ему висок, пустив кровь, а кипяток мгновенно обжег и окрасил половину лица в алый цвет.
Тем не менее Тао Шисюй с тем же развязным видом провел пальцем по крови на лбу, хотя больше дерзить не стал.
Впрочем, сказанного ранее было вполне достаточно, чтобы воспламенить гнев Тао Чэна до небес. Яростно сверкнув глазами, он приказал:
— Чэнпин, принеси мне палку! Сегодня я до смерти забью этого неблагодарного сына!
Прислуга давно уже молча испарилась, стараясь смотреть в пол и ничего не замечать. По правде говоря, подобные сцены разыгрывались в особняке семьи Тао не впервые — желая перевоспитать своего никчемного младшего сына, глава семейства переломал о его спину уже больше десятка толстых дубинок.
http://bllate.org/book/34151/4205506
Готово:
