Первый год Сюаньхэ, летняя ночь.
Луна висела посреди неба, дворцовые фонари мерно горели, а серебристый лунный свет и тусклое пламя свечей освещали открытый внутренний двор.
Дрова потрескивали, поднимался тонкий стручок дыма, и по всему пространству разливался аппетитный аромат.
Прямо над очагом висела курица, а придворный повар, вынужденно примостившись на корточках неподалеку, через каждые несколько мгновений замерял время и смазывал тушку приправами.
Ли Юдэ услужливо махал опахалом, и поднимаемый им ветерок разгонял прохладу от ледяной чаши, разнося свежесть возле костра.
Отсблески пламени падали на щеки Цзи Жуна, окутывая его мягким сиянием, а пряди волос рассыпались по плечам, то и дело вздымаясь от дуновений ветра.
— Что в конце концов задумал твой хозяин?
Цзи Жун внезапно устремил прямой взгляд на Ли Юдэ и задал вопрос, который за последнее время повторял уже бесчисленное количество раз.
Летняя ночь и без того выдалась жаркой, да еще и рядом пылал огонь, так что виски Ли Юдэ покрылись испариной.
Тот смахнул пот и с угодливой, но полной вины улыбкой произвел:
— Рабам не дозволено гадать о помыслах Его Величества.
Цзи Жун холодно фыркнул.
Языки пламени продолжали лизать дерево, как вдруг птицы испуганно вспорхнули с ветвей и замахали крыльями.
— Господин, — спустя долгое время осторожно начал Ли Юдэ. — Раб...
— Если это не ответ на мой предыдущий вопрос, закрой рот.
Ли Юдэ сглотнул слова, уже готовые сорваться с языка, а на душе у него скребли кошки.
Из-за всей этой истории между императором и этим господином он, маленький человек, оказался зажат между двух огней.
Откуда простому евнуху знать, что творится в голове у императора?
Курицу перевернули, и на ее поверхности выступили капли янтарного жира. От капающего на угли сора поднялся сизый дымок, а запах жареного мяса вперемешку со сладковатым ароматом меда пропитал весь небольшой дворик.
Цзи Жун вдруг приподнял веки, а его чуткие кончики ушей едва заметно шевельнулись.
Это... шаги?
От Дворец Цяньцин во двор вел длинный коридор. Чистый лунный свет пробивался сквозь ветви деревьев, и тени, колеблясь в сиянии ночного светила, постепенно приближались.
Цзи Жун смутно что-то почувствовав, повернул голову.
Мужчина был облачен в темные парчовые одежды, подчеркивавшие его широкие плечи и узкую талию. У него был прямой нос, а тонкие губы сжаты в прямую линию, что придавало ему неприступный вид.
Его зрачки казались холодными, как ледяной омут, а бездонная чернота не таила в себе ни капли тепла. Однако в тот самый миг, когда он встретился взглядом с Цзи Жун, в его глазах зародилась рябь.
Цзи Жун слегка прищурился.
Наконец-то появился.
Новый император Династия Юй, который непонятно с какой стати запер его во Дворец Цяньцин — Ци Чжаосюань.
Слуги во дворе, услышав шумы, тут же поспешили опуститься на колени, собираясь отдать должное, но Ци Чжаосюань легким взмахом руки освободил их от церемоний.
Похоже, Ци Чжаосюань искренне ненавидел витавший в воздухе двора запах. Он чуть склонил голову и попытался разогнать его ладонью.
Раз ненавидит, значит, все правильно.
Увидев это, Цзи Жун с улыбкой приподнял бровь.
У Ци Чжаосюаня задергалась жилка на виске. Превозмогая неприятный запах, он спросил:
— Ли Юдэ говорил, что ты хочешь меня видеть?
Ишь ты, притворяется, будто ничего не понимает.
Цзи Жун перевел взгляд на жареную курицу и оставил вопрос Ци Чжаосюаня без внимания.
Тот тоже не сердился и лишь бросил:
— Пойдем внутрь.
Затем, словно больше не в силах выносить аромат жареной птицы, он быстрым шагом развернулся и ушел.
Цзи Жун снова усмехнулся.
Ли Юдэ, до этого низко опускавший голову и не смевший поднять глаз, наконец осмелился выпрямиться.
Он провел подле нового императора немало лет и прекрасно знал, каким на самом деле человеком был скрывающийся за доброжелательной маской государь. Впрочем, и этот молодой господин обладал далеко не мягким нравом.
Ради спокойствия во двореце Ли Юдэ уже хотел было посоветовать этому предприимчивому предку не идти на прямой конфликт, как вдруг услышал, как Цзи Жун с этим прекрасным лицом произнес фразу, от которой у него едва не остановилось сердце:
— Снимите курицу с огня, я заберу ее с собой в покои.
Смерти ищет!
У Ли Юдэ потемвело в глазах.
То, что новый император терпеть не может резких запахов, никогда не было секретом, а этот явно вознамерился пойти наперекор.
Ли Юдэ, у которого от испуга перехватило дыхание, даже не успел ничего сказать. Он мог лишь беспомощно наблюдать, как слуги подхватили Цзи Жуна, и тот вместе с той самой жареной курицей скрылся за дверью.
Цзи Жун, конечно же, прекрасно знал, что Ци Чжаосюань на дух не переносит сильные запахи — он ведь именно этого и добивался.
И действительно, запах жареной птицы быстро распространился по залу, мгновенно перебив тонкий аромат курительных благовоний.
Цзи Жун с удовлетворением отметил, как нахмурился Ци Чжаосюань.
Он подошел к стоявшему неподалеку стулу и сел, чуть приподняв подбородок и кивком указав слуге, державшему курицу.
Слуга с трепетом принялся разделывать тушку с помощью специальных приборов.
Ци Чжаосюань хмурился, явно борясь с подступающей тошнотой.
— Я хочу выйти из дворца, — произнес Цзи Жун.
Ци Чжаосюань промолчал, и это молчание означало самый прямой отказ.
— Какой смысл запирать меня во Дворец Цяньцин и не выпускать наружу? Себе же на муку?
Цзи Жун смерил Ци Чжаосюаня оценивающим взглядом сверху донизу, искренне недоумевая.
С тех пор как его лишили власти, его заперли во Дворец Цяньцин, а у дверей день и ночь неотлучно дежурила стража. Сам же Ци Чжаосюань, отдававший этот приказ, все это время не показывался на глаза. Впрочем, дело было не в том, что Цзи Жун не мог сбежать — просто на это потребовалось бы слишком много сил, да и при столь надежной охране успех никто не гарантировал, поэтому он пока оставался во дворце.
После того как он успел порядком набедокурить во всех уголках Дворец Цяньцин, неуловимый доселе Ци Чжаосюань наконец соизволил объявиться.
Что же до его шалостей...
То он под настроение приказывал слугам натаскать земли со двора прямо в покои и лепить из нее человечков, то сутками напролет рыбачил или затевал жарку рыбы, да так, что все вокруг пропахло дымом (к слову, та рыбка стоила пятьсот золотых за штуку, редчайшая порода), то вот сегодня взялся за жареную курицу — и все в таком духе.
Каждый его поступок отчаянно топтался по больным местам Ци Чжаосюаня.
Ци Чжаосюань лишь спокойно глядел на него и холодно промолвил:
— Сейчас ты не занимаешь никаких должностей, а врагов нажил немало. Если отпустить тебя за стены дворца, это навлечет неприятности.
Цзи Жун смешком отреагировал на это:
— Разве лишение меня должности не твоих рук дело?
Ци Чжаосюань снова умолк.
Разговаривать с ним — все равно что со стеной. Цзи Жун перевел взгляд на тарелку: слуга уже закончил разделывать курицу.
Цзи Жун легко вращал запястьем, и прежде чем кто-то успел опомниться, в его руке материализовался серебряный нож.
С легким шуршанием клинок вонзился в мясо, после чего Цзи Жун поднял его и протянул Ци Чжаосюаню.
— Будешь, Ваше Величество? — улыбка Цзи Жуна не достигала глаз.
Повар из императорской кухни постарался на славу: мясо вовсе не казалось сухим, а наоборот, сочилось нежным жиром.
Одна капля сора сорвалась сверху, стремительно черркнула по воздуху и беззвучно упала на пол покоев.
Стоявший позади слуга от страха немедленно рухнул на колени, боясь издать хотя бы малейший звук.
— Ты действительно хочешь покинуть дворец?
К удивлению, в голосе Ци Чжаосюаня не слышалось гнева.
Цзи Жун небрежно швырнул испачканный нож в сторону.
— Да.
Глубокие глаза Ци Чжаосюаня пристально изучали Цзи Жуна добрых несколько мгновений, прежде чем он произнес:
— Выйти из дворца можно.
Услышав это, Цзи Жун приподнял бровь. С каких это пор этот человек стал столь сговорчив, если не считать их далекого детства?
Не успел он как следует удивиться, как Ци Чжаосюань неторопливо добавил вторую половину фразы:
— ...Но ты обязан вернуться.
Цзи Жун: «?»
Прислонившись спиной к спинке стула, Цзи Жун принялся лихорадочно обдумывать услышанное.
Если раньше он не пытался бежать, то лишь потому, что не был уверен в успехе. Но стоило ему только оказаться за воротами, как у него появятся пути связи со своими людьми, а там уже рукой подать до долгожданной свободы и скитаний по миру.
— Идет.
Приняв решение, Цзи Жун тут же дал согласие.
Стоило ему согласиться, как в неизменно мрачных глазах Ци Чжаосюаня промелькнула едва заметная искра улыбки.
То ли Цзи Жуну показалось, но ему почудилось, будто уголки губ Ци Чжаосюаня самую малость приподнялись.
http://bllate.org/book/33963/4179765
Готово:
