Не прошло и много времени, как Чу Баньцы принял решение. Проигнорировав жжение в животе, он разломил печенье пополам.
И без того маленькое печенье после разделения стало ещё меньше.
Чу Баньцы сглотнул слюну, заставив себя не смотреть на вторую половинку печенья, и дрожащей рукой протянул её кукле.
— На, поешь.
Лента трансляции:
[???]
[Нет, погоди, ты зачем еду этому NPC отдаёшь? Не видишь, что у тебя шкала голода почти на нуле?]
[Дело раскрыто, этот стример — не какой-нибудь там крутой парень и не маньяк-садист, а проклятый святоша. Расходимся, пацаны, расходимся.]
Кукла замерла, увидев перед собой печенье, и её взгляд проследовал с лакомства на руку Чу Баньцы, державшую его.
После этого она разинула пасть, усеянную рядами острых зубов, и со злостью впилась в ладонь Чу Баньцы!
— Ай...
Ощутив резкую боль, Чу Баньцы коротко вскрикнул и резко отдёрнул руку.
Его ладонь была уже вся в крови, из раны сочились густые алые струйки.
Зрачки Чу Баньцы слегка сузились, а во взгляде, устремлённом на куклу, читалось неверие.
[Системное уведомление: игрок подвергся нападению, очки здоровья снижены на 5%, уровень голода упал ниже критической отметки, здоровье дополнительно снижено на 20%. Текущий уровень здоровья составляет 50% и вышел за пределы безопасной зоны. В дальнейшем любые зафиксированные снижения очков здоровья игрока будут удваиваться]
[Дзынь! Поздравляем игрока с получением нового достижения: «Над вашим душевным порывом мы смеёмся, а ваша доброта обречена остаться без ответа».]
[Выдана соответствующая награда за достижение ×1. Использование этого предмета заставит вашу макушку светиться в течение 1 минуты. Даже люди за сто ли смогут разглядеть вашу сияющую голову и пролить слёзы умиления перед лицом вашего поистине отеческого самопожертвования.]
Чу Баньцы увидел, что в его системном рюкзаке появился одноразовый вспомогательный предмет.
Функция: свечение.
[Ха-ха-ха, надо же, какое достижение! Отрекись от желания помогать другим, смейся над чужой судьбой.]
[Вот это бальзам на душу! Ну что, будешь ещё изображать из себя сердобольного дурачка?]
[Ненавижу святош. Мне уже плевать ни на каких королев, ни на какой сюжет, я хочу знать только одно: когда этот святоша наконец сдохнет?]
Чу Баньцы всё ещё не мог отойти от предательства, похожего на историю о крестьянине и змее.
Из живых существ в этом месте, кроме него самого, были только кукла да зрители, но изувечила его именно кукла.
Ему оставалось лишь жаловаться зрителям в чате, и в его голосе проступала неуловимая обида.
— Я поделился с ним печеньем, а он меня укусил. Я ведь и сам голодный, это уже слишком.
Исполненная злобы лента трансляции на мгновение замерла.
[Нормально разговаривай, чё ты раскапризничался?]
[Теперь-то додумался строить из себя бедную овечку? Тебе ведь давно говорили не давать ей печенье.]
[Ладно-ладно, прощаем тебя так уж и быть, прекрати делать такое лицо, я терпеть не могу людей.]
Чу Баньцы был не слишком чувствителен к злобе, если быть точным, он вообще плохо реагировал на любые эмоции.
Увидев такие сообщения, он с некоторой благодарностью произнёс:
— Спасибо за утешение.
[Не за что?]
[Мы вообще-то не утешали...]
[Понял, этот стример продвигает милый и наивный образ, будущий топовый стример из Красного Зала.]
[Толпа зрителей нянчится с питомцем-фарфоровой куклой — впрочем, почему бы и нет, у него действительно есть на это ресурсы.]
Чу Баньцы посмотрел на свою искусанную ладонь — не прошло и минуты, как кровотечение уже остановилось.
Он опустил раненую руку и перевёл взгляд на куклу, которая сидела в изголовье кровати, сжимала в руке половинку печенья, а в уголке её рта ещё оставалась свежая кровь.
Лёгкое воодушевление при виде красивой куклы внутри него полностью испарилось.
С самого детства ему внушали идею о том, что он должен всю жизнь служить всему человечеству, обладать духом самопожертвования, не бояться боли, не бояться трудностей и в случае необходимости пожертвовать собой ради помощи другим.
Он слепо и неуклюже следовал этому правилу, пока в его жизни не появился один человек и не сказал ему, что далеко не каждый достоин спасения, а затем собственноручно научил его устанавливать личные границы.
Обдумав всё это, он торжественно установил для себя границы: любовь, собственная жизнь и ромашки.
Но поскольку он впервые проживал человеческую жизнь, ему всегда было трудно уловить чёткие пределы этих границ.
Тогда тот человек научил его снова:
Если не можешь разобраться, кто перед тобой — хороший человек или плохой...
Просто убей всех, кто причиняет тебе боль.
Калан
Чу Баньцы отбросил всю исходившую от него ранее доброжелательность и дружелюбие. Когда на его лице не было никаких эмоций, он выглядел довольно жутко.
Чу Баньцы резким движением выхватил печенье из рук куклы:
— Верни мне печенье.
Ни кукла, ни зрители в чате никак не ожидали от Чу Баньцы такой резкой смены настроения.
Кукла на мгновение остолбенела, а затем пронзительно заверещала.
Внезапно раздавшийся пронзительный визг, подобный острому лезвию, едва не пронзил барабанные перепонки, отчего у Чу Баньцы заболела голова.
Чу Баньцы зажал уши руками и нахмурился:
— Тихо.
В глазах куклы промелькнуло злобное выражение, а пронзительный визг всё продолжал эхом разноситься вокруг.
Одной рукой зажав гудящую голову, Чу Баньцы другой нащупывал что-то в полумраке спальных покоев, пока на прикроватной тумбочке его пальцы не коснулись серебряного подноса.
Чу Баньцы решительно схватил серебряный поднос и со всей силой обрушил его острый край на голову куклы.Крик марионетки внезапно оборвался — похоже, он никак не ожидал, что Чу Баньцы вдруг перейдет в атаку.
Он походил на избалованного ребенка, который после отпора не только не успокоился, но лишь ожесточился еще сильнее. Глубоко вздохнув, марионетка попыталась издать еще более пронзительный визг.
Но в конце концов ее желанию не суждено было сбыться: прежде чем раздался новый пронзительный крик, край серебряного подноса снова со всего маху обрушился ей на голову.
Этот удар ошеломил марионетку, однако нападение Чу Баньцы на этом не закончилось.
Бух! Бух! Бух!
Серебряный поднос превратился в топор в руках Чу Баньцы, механически и монотонно раз за разом опускаясь на голову марионетки.
Марионетка попыталась заслониться рукой, но серебряный поднос безжалостно рассек и ее.
Хруст!
Это раздался звук сломанного локтевого сустава марионетки.
Хруст!
Это треснула не выдержавшая ударов голова марионетки.
С самого начала и до конца выражение лица Чу Баньцы оставалось совершенно спокойным.
Даже зрители в трансляции, привыкшие к кровавым стычкам, на этот раз умолкли, в изумлении и молчании наблюдая за этой шокирующей сценой жестокости.
Пальцы Чу Баньцы были тонкими и длинными, словно молодые побеги бамбука — из тех рук, что хороши с первого же взгляда; даже ногти были аккуратно подстрижены полукругом и не казались опасными.
Но именно этой рукой он сжимал красивый серебряный поднос, безжалостно, удар за ударом, вколачивая голову марионетки в постель.
Глава марионетки провалилась внутрь и раскололась, во все стороны полетели детали и осколки, а изнутри наружу выскочили несколько испорченных пружин и предохранителей.
Марионетка рухнула на кровать, свесив голову набок, и неизвестно в какой момент испустила дух.
Ее черные как смоль пустые глазницы были широко раскрыты, выражая предсмертную злобу.
Силенок у Чу Баньцы было не так много — пришлось долго колотить серебряным подносом, прежде чем марионетка утихла, но зато в нем было столько жестокости, свирепости и отчаянной решимости идти до конца.
Эта свирепость не имела никакого отношения к физической силе — то была исходившая изнутри Чу Баньцы поразительная аура, презирающая любые живые существа и любые правила.
Чу Баньцы отбросил поднос и равнодушным тоном произнес:
— Разве я не просил тебя вести себя потихоньку?
Убедившись, что марионетка больше не визжит, Чу Баньцы схватил ее за ногу и приподнял; марионетка безвольно свесилась, словно сломанная кукла.
Внутренности марионетки состояли из холодного металла, но кожа на ощупь была нежной, гладкой и обладала упругостью, присущей человеческой плоти.
Стоило Чу Баньцы отпустить поддерживающую голову марионетки руку, как та тут же безвольно повисала, слегка раскачиваясь взад-вперед на груди.
Чу Баньцы пришлось снова поднять голову марионетки и отвести в сторону растрепанные пряди волос, обнажая изуродованное от ударов лицо.
Как досадно.
— Она ведь была такой красивой, почему нельзя было послушаться?
На лице Чу Баньцы отразилось огорчение, а в голосе послышался легкий упрек.
Создавалось впечатление, будто только что он вовсе не жестоко расправился с марионеткой, а лишь слегка ее пожурил.
— Больше не шали так, другие стримеры не обязательно будут такими мягкими, как я.
Чу Баньцы закрыл широко открытые в смертной муке глаза марионетки, сбросил ее с кровати и затолкнул обратно под матрас.
[Спасибо, другие новички-игроки куда мягче тебя.]
[Святоша.]
[Ваза с цветами.]
Разобравшись с марионеткой, Чу Баньцы вернулся на кровать и в тишине доел печенье — чувство голода наконец немного утихло.
Покинув ложе, Чу Баньцы подошел к окну и распахнул шторы настежь, и яркий белый свет разогнал мрак, царивший в спальных покоях.
Чу Баньцы заметил рядом огромное ростовое зеркало. Встав перед ним, он наконец смог разглядеть свою нынешнюю внешность.
У Чу Баньцы были черты лица выходца с Востока, брови словно нарисованы тушью, а под ними — удлиненные серые глаза, подернутые дымкой и туманом, похожие на прозрачные стеклянные шарики: казалось, если взглянуть в них на небо, в них отразится вся галактика.
Из-за его нынешнего статуса Королевы его родные черные волосы стали белыми.
Длинные белоснежные волосы восточного красавицы были собраны в прическу, и лишь одна прядь выбилась наружу, опускаясь прямо до бедра.
Выглядел он неважно, под глазами залегли темные тени.
У внешнего угла левого нижнего века залегли три чернильно-черных узора, напоминающих змеиную чешую; черная линия слезы тянулась от самого конца узора до подбородка, придавая и без того мрачному и угрюмому облику зловещий оттенок.
Чу Баньцы коснулся трех чешуек под глазом: неудивительно, что Калан так насторожился при встрече с ним — с таким видом стоило ему появиться где угодно, как его тут же приняли бы за готового в любой момент сорваться с катушек главного злодея.
Впрочем, если подумать, то со внешностью Калана — красные глаза, белая кожа и зубы как у акулы — еще бабушка надвое сказала, кто из них двоих больше похож на злодея.
Оторвав взгляд от зеркала в полный рост, Чу Баньцы обернулся и в ярком свете, льющемся из окна, заметил, что на его кровати, неясно вырисовываясь за занавесками, кто-то сидит.
Чу Баньцы шагнул вперед, отдернул полог — на кровати рядышком с подушкой сидели четыре марионетки-палочника.
http://bllate.org/book/33937/4175924
Готово:
