— Угу… с кое-какой едой будет получше.
Голос Чэнь Е звучал тихо, а выражение лица было мягким — казалось, он разговаривал вовсе не с собеседником.
— Моя мама раньше любила делать соус из жгучего перца, заворачивала его внутрь.
Пожароопасный сезон в Большом Хингане начинался в сезон таяния льда и снега, а заканчивался с приходом зимних холодов. Летом был высок риск лесных пожаров от гроз, и отцу часто приходилось уезжать на дежурства в горы, а мать всегда перед его отправлением варила небольшую кастрюльку говяжьего соуса с перцем.
Говядину резали аккуратными ровными кубиками, отправляли в котел вместе со свежим красным перцем «рогом», добавляли пасту из соевых бобов и молотый чили, а напоследок вытапливали красное масло и щедро сыпали белые семена кунжута. Всё это раскладывали по маленьким баночкам из-под консервированных персиков: что-то отец забирал с собой в горы, а маленькую пиалу обязательно оставляли ему.
Мать заранее доставала из морозилки белые паровые булочки мантоу или большие лепешки, чтобы они оттаяли, а затем разогревала их на пару — от этого они становились намного мягче и пушистей, чем только что из магазина.
Разломив лепешку пополам и намазав внутрь острый соус, получаешь сочетание жгучести и углеводов, которое будоражит вкусовые рецепторы.
Вкус маленьких детей всегда отличается особой чувствительностью, и в детстве Чэнь Е порой тоже с нетерпением ждал мамин свежий говяжий соус с перцем. Точно так же, как тогда он ждал припасы, которые отец специально привозил ему, возвращаясь из гор после тушения пожаров: там обязательно находились лапша быстрого приготовления, вареная колбаса и консервированная соевая рыба. Казалось, в такие моменты взрослые молчаливо разрешали этой не самой полезной еде попадать к нему в живот.
Чэнь Е больше ничего не говорил, и Цзян Лань тоже молча пережевывал пищу, только этот кусок оказался слишком сухим и немного застрял в горле. Подсохшая мука с корочки лепешки осыпалась, вызвав сильный зуд, и его непреодолимо запершило от кашля.
Чэнь Е вернулся в реальность. Почти одновременно с этим бутылка воды уже была отвинчена и протянута к губам Цзян Ланя, а в голосе Чэнь Е проскользнула едва уловимая спешка:
— Пей медленно.
Сделав несколько жадных глaтков прямо из его рук, Цзян Лань наконец отдышался, а на ресницах еще блестели вызванные сильным кашлем слезинки.
Стоило ему почувствовать себя лучше, как уголки глаз все еще слегка покраснели, и в тот самый момент, когда он проглотил последний глоток воды, у края глаза осталась одинокая капля, невольно скатившаяся вниз.
В одно мгновение подушечка пальца с легким мозолистым узором мягко коснулась кожи, смахнув эту влагу, словно чисто бессознательная, естественная реакция.
В тесном замкнутом пространстве воздух внезапно застыл. Температура кончика пальца исчезла едва успев коснуться, но между ними разорвался беззвучный грозовой раскат.
Цзян Лань замер на месте, а Чэнь Е вдруг отчетливо понял, что перешел черту. Сунув бутылку с водой ему в руку, он быстро отпрянул и пересел на водительское сиденье.
Он смотрел прямо перед собой и завел машину — лишь напряженные линии лица да слегка дрогнувший кадык выдавали недавнюю минутную потерю самообладания и бурю внутри.
— Спасибо тебе, — голос Цзян Ланя звучал хрипло.
Чэнь Е ничего не ответил, тихо кашлянул и по-прежнему сосредоточенно смотрел на дорогу впереди, так, будто ничего из произошедшего никогда не случалось. Лишь он сам знал, что в самых глубинах его души некие скованные льдом на протяжении многих лет уголки начинают издавать едва слышный треск.
Остальным этого не услышать, но для него этот звук оглушал.
Автомобиль продолжил движение по намеченному маршруту. Черный американский внедорожник проехал мимо несколько заброшенной деревни и в конце концов заскользил среди бескрайнего моря лесов, словно одинокая лодка, плывущая в глубь тайных земель.
Впереди их по-прежнему ждали новые пункты назначения: там стояли старинные чумы-орочоны, таилась загадочная культура орочонов, сиял свет костров, спускалась более глубокая ночи и зрело еще не проясненное, но уже тихо зарождающееся чувство.
Глава 8. Ловец снов
Шибачжань получил свое название из-за того, что в годы правления цинского императора Гуансюя он изначально был восемнадцатой по счету почтовой станцией, соединяющей Нэнцзян и Мохэ.
В наши дни, с течением времени, это место превратилось в нечто гораздо более глубокое по смыслу — в одно из главных мест компактного проживания орочонов, одного из самых древних охотничьих народов северо-восточного Китая.
В пятидесятых годах прошлого века орочоны горячо откликнулись на призыв правительства: они отложили охотничьи ружья, вышли из глубин гор и за один шаг перешли от почти первобытного уклада общественной жизни к современному общественному строю, сменившемуся за прошедшие с тех пор годы едва ли на семь с лишним десятков вакх.
В студенческие годы Цзян Лань посмотрел документальный фильм, снятый в девяностые годы. Качество изображения было немного размытым, но это лишь придавало картине дополнительный ореол таинственности, а темой рассказа стал последний горный дух этих мест.
Пусть видеозапись и была старой, но именно с тех пор она посеяла в его сердце семена далекого северного края и загадочного народа.
Шло время, и теперь орочонские жилища перед глазами представляли собой ряды отдельных одноэтажных домов. У каждого имелся собственный небольшой дворик, огороженный аккуратным деревянным штакетником, а стены домов были выкрашены в мягкие тона — бледно-голубой, нежно-розовый.
Несколько лет назад местное правительство предприняло масштабные усилия по улучшению инфраструктуры и условий жизни людей, проведя внешнюю реконструкцию этих одноэтажных домов и подключив их к централизованному отоплению. Теперь на фоне буйного зеленого моря лесов это место являло собой образ стойкой и умиротворенной жизненной силы.
К востоку от жилого района возвышалось двухэтажное деревянное здание — местный Музей обычаев и выставочный зал нематериального культурного наследия орочонов. На западе же располагался Этнический парк орочонов, прямо на территории которого находился забронированный ими заранее гостевой дом-чум. Обе зоны соединялись изнутри небольшой бетонной дорожкой, словно лентой, связывающей прошлое и настоящее этого народа.
Цзян Лань как-то раз пытался снова отыскать ту старую документалку и в комментариях наткнулся на такое мнение: не теряют ли орочоны свою душу, покидая горы и леса? Он был с этим в корне не согласен.
Под напором эпохи отдельный человек подобен челну, плывущему по течению.
Перемены — это всего лишь иная форма выживания и стойкости, а для обычного человека — хорошо оберегать свою семчу и жизнь перед глазами — уже само по себе является нелегкой преемственностью.
Они прибыли в поселок Шибачжань уже во второй половине дня. В этот час посетителей в музее было мало: у самого входа, в зоне знакомства с нематериальным культурным наследием, дежурило лишь несколько сотрудников. Вокруг царило полное спокойствие, и от шагов по деревянному полу раздавалось четкое эхо.
Снаружи двухэтажный домик казался не слишком большим, но внутри скрывал истинные сокровища, а его богатое наполнение намного превосходило скромную внешность.
Бьешь палкой косулю, черпаешь рыбу половником, фазан сам залетоет в котел — одна эта простая фраза мгновенно переносила человека в ту эпоху изобилия, полную дикости, жизненной силы и первобытной охоты в лесах.
На первом этаже выставочного зала экспонировалось всё, что было неразрывно связано с жизнью этого древнего народа:
чумы, лодки из березовой коры; за стеклянными витринами — изящные шапки из косулячьих голов, остроглазые шапки из рысьего меха; тяжелые, согревающие шубы и халаты из шкур, а также самые разные орудия для охоты и повседневной жизни. Каждая вещь была пропитана мудростью и силой сожительства народа орочонов с природой.
Медленно продвигаясь вперед по указателям, они остановились перед целым рядомотборных шкур, и Чэнь Е произнес низким голосом:
— Орочоны берут от гор то, что дают горы, но и почитают горы как божество.
— Они защищают эти горы и леса точь-в-точь как ты, просто у них другие роли и методы, — тихо отозвался Цзян Лань.
Чэнь Е промолчал. Орочоны защищали родину в своей крови и веру в глубине души.
Бескрайние горные хребты стояли здесь тысячелетиями, взрастив первоклассную экологию и богатейшие природные ресурсы Большого Хингана, а с начала освоения этих мест в шестидесятых годах прошлого века они выкормили уже несколько поколений на этой земле.
Что же до него самого? Пожалуй, это просто издержки его долга.
Мысли невольно унеслись вдаль.
Он вырос в небольшом уездном городке среди хребтов Большого Хингана и с самого детства видел былую зажиточность и нынешнее увядание этих мест.
После окончания полицейской академии его распределили в отдел по борьбе с преступлениями против экологии и природных ресурсов при провинциальном управлении лесной полиции. Как и бесчисленные молодые новобранцы, он пришел в ряды ведомства с горячим энтузиазмом к этой профессии. А позже — последовал разрыв после случайного ранения и, как итог, обретение иной, суровой и полной мелких забот стабильности на низовом полицейском посту.
Но неужели в его жизни не осталось ничего, кроме должностных обязанностей?
За годы общения с дикой природой: цикл роста каждого лесного выдела на его участке; то, как однажды на патрулировании в какой-то луговой траве распустилось целое море ярко-красных диких лилий; мягкость шерсти на лбу маленького зверька, который терся о его ладонь перед тем, как после реабилитации его отпускали обратно в глубь леса; тревожные и благодарные слезы родственников при поисках пропавших людей… Из этих осколков и состояла вся его жизнь за последние несколько лет.
Каждому ремеслу надо учиться отдельно, а неся службу на своем посту, защищаешь мир на своей земле — в конце концов, он просто сменил поле боя.
На участке всё шло хорошо: природная среда прекрасна, народ живет в мире и довольстве.
За исключением его самого.
Природа и дикие горы когда-то взрастили его и его семью, а теперь молча приняли и поддержали его разбитого. Оказалось, что с самого начала он просто не мог принять самого себя.
Утратившее былою молодость поломанное тело и надломленная душа, давно растерявшая задор в повторяющихся кошмарах — он отчетливо видел глубокую трещину, разделявшую его и буйную жизненную силу этой земли.
И хотя он предпочел уйти, он все равно любил здешние края. Просто он немного устал и пытался найти способ примириться с самим собой.
При подъеме по лестнице освещение на втором этаже заметно похолодало: тематика экспозиции здесь была больше сосредоточена на духовном мире орочонов — поклонении горным духам и шаманской культуре.
У орочонов был свой язык, но не было письменности. Этот древний народ почитал шаманов как посланников для общения с природой, разговаривая с небесами, землей и живыми существами с помощью передаваемых из уст в уста преданий и священных, торжественных ритуалов.
В свете холодных ламп одеяние шамана выглядело роскошным и величественным: темный основной тон, густо расшитый сложными узорами-тотемами, разноцветные ленты, свисающие с головного убора, строгое бронзовое зеркало посередине, а по подолу и бокам мантии позвякивали колокольчики.
От всего этого так и веяло густой, неразгаданной тайной, отчего невольно пробирал благоговейный трепет.
Загадочная культура обладала естественным притяжением, и Цзян Лань рассматривал всё с величайшим вниманием.
— Завтра на Шаманской горе будет мероприятие, тоже пойдем поглазеем, — нарушил тишину голос Чэнь Е.
— Правда? Значит, мы приехали как раз вовремя.
В глазах Цзян Ланя вспыхнуло воодушевление — с самого момента отъезда сюрпризы этой поездки уже намного превзошли все его ожидания.
Обойдя все экспонаты, они приблизились к часу закрытия и напоследок остановились в сувенирной лавке у выхода. Местные поделки поражали изяществом, вбирая в себя эстетику и душу здешнего народа.
Березовая кора после тончайшей резьбы и тиснения превращалась в декоративные панно самых разных размеров и сюжетов, а также в миниатюрные макеты чумов. Внутри таких фигурочек были детально воссозданы крошечные столы, стулья и кровати, и Цзян Лань не мог не восхититься кропотливостью мастера, но, подняв голову, тут же был привлечен вниманием ловца снов.
В центре находилась берестяная пластина с вырезанным силуэтом северного оленя, внешний обод был сплетен из сухих ветвей лозы, а к свисающим кистям крепились несколько сухих шишек, сосновых веточек и скорлупок орехов. Форма сочетала в себе архаичность и таинственность, гармония красок и материалов дополняла друг друга, а в руке вещь ощущалась довольно увесистой. Приблизив ее к лицу, можно было уловить легкий древесный аромат.
http://bllate.org/book/33890/4170395
Готово:
