Если всё и вправду так, а теперь его возлюбленного всё равно не отыскать, разве у меня нет шанса?
Вспомнив подаренный им браслет, моё сердце забилось быстрее. Я чуть выше задрал штанину, обнажая ту пару ножных браслетов, и, протянув ногу вперёд, уставился на него с улыбкой:
— Кстати… Туньшеналинь, это ведь ты мне подарил? Зачем… зачем ты мне это преподнес?
Туньшеналинь слегка повернул голову, и хотя его глаза были завязаны повязкой, мне казалось, я чувствую, как его взгляд упал на мои щиколотки.
Раньше Мин Ло вечно расхваливал мои ступени, а особенно чувственную линию щиколоток — изящнее, чем у любой женщины, — поэтому ему безумно нравилось своими руками нанизывать бусины для моих ножных цепочек. Однако я всегда считал, что в подобных украшениях кроется смысл некоего оковывания, чего я на дух не выносил. Те цепочки, что он дарил, я не надел ни разу в жизни. Но Туньшеналинь… раз уж я решил добиваться его, то надеть их для начала вовсе не возбраняется.
К тому же мы только-только познакомились, и пусть в сердцах он закинул меня так далеко, но раз подарил эту вещь, то наверняка не имел в виду никаких оков. Позже, когда я соблазню его, снять их никогда не поздно.
— Это… защитный амулет… моего племени, — спустя долгое время ответил он.
— Вот как, спасибо, — моё сердце потеплело, и я улыбнулся ему. — Ты ведь такой хороший.
Он ничего не ответил, но лицо его чуть повернулось в сторону, а взгляд, казалось, всё еще блуждал по моим ногам.
Я понимал, что это, возможно, лишь мои собственные несбыточные фантазии, а соблазнение красотой — метод далеко не самый возвышенный, но сейчас я готов сыграть роль змеи, что выманивает его из Эдема.
Неужели Туньшеналиню тоже кажутся мои щиколотки красивыми?
Может ли такой холодный и отстранённый человек… хоть к кому-нибудь испытать вожделение?
Подумав об этом, я набрался смелости и перехватил его за запястье:
— Дай-ка я взгляну на твою рану.
Туньшеналинь, словно застигнутый врасплох, слегка оцепенел, позволив мне перевернуть его руку ладонью вниз.
Бросив взгляд на рану, я сильно испугался. На его запястье зиял глубокий порез. Кровь уже не сочилась, но края раны оставались разорванными и почернели, а внутри неё залегла глубокая лилово-чёрная тень — точь-в-точь как от яда.
— Ты случайно тоже не заразился той стрельной ядовитой дрянью? — встревожился я, торопливо поднимаясь с камня.
Опустившись на одно колено, я зачерпнул ладонью воды из ручья, чтобы промыть ему рану, а вспомнив, что он вытворял до того, как я потерял сознание, снова припал губами к повреждённому месту и изо всех сил принялся отсасывать ядовитую кровь.
Однако сколько я ни старался, во рту не появилось ни капли — словно то, чем Туньшеналинь только что напоил меня, было последней каплей крови, оставшейся в его ледяном теле.
Хотя, конечно, это было невозможно.
Неужели яд вызвал некроз мышечной ткани? Тут точно нужно в больницу…
Я поднял голову, собираясь что-то сказать, но мои губы вдруг обожгло неожиданным касанием.
Я замер, уставившись на палец, застывший прямо перед моим ртом, и дыхание моё оборвалось. Мой взгляд пополз вверх по его тыльной стороне ладони и забрался на лицо.
Поскольку его глаза были завязаны, а губы оставались неподвижными, я решительно не мог прочитать его эмоций, однако в душе моей воцарился полный хаос — это случайное прикосновение или он меня дразнит?
Сердце заколотилось в горле, словно испуганный кролик. Сглотнув слюну, я с трудом удержал остатки здравого смысла:
— Туньшеналинь, эта отрава очень опасна, нам нужно в больницу.
— Не нужно, — он убрал палец. — Моё тело от природы устроено иначе, это не отравление.
— Правда? — я счёл это невероятным, но, вспомнив, что его температура тела была необычайно низкой и действительно отличалась от человеческой, счёл допустимым, что у него могут быть проблемы со свёртываемостью крови. Да и отравленный человек вряд ли вёл бы себя так же бесстрастно, как он.
Но если дело не в яде…
И ты ведь даже слова не сказал, просто сидел и смотрел, как я битый час в исступлении отсасываю тебе кровь?
Я приподнял брови и уставился на него:
— Ты сделал это нарочно? Туньшеналинь, ты что, издеваешься надо мной?
Туньшеналинь сидел на валуне ровно и прямо, словно какое-то божество, взирающее с алтаря на резвящегося у его подножия ребёнка, и слегка разлепил тонкие губы:
— Ты слишком импульсивен, я не смог тебя остановить.
Отлично, значит, во всём виноват я сам. Я плотно сжал губы, чувствуя себя растерянным и сбитым с толку, и на мгновение лишился дара речи. Если бы этот парень был бесчувственным — ещё куда ни шло, но если он намеренно заигрывал со мной, то перед лицом мастерства такого уровня я, чего доброго, рискую сам попасться на его удочку и закрутиться волчком.
Нет… должно быть, я слишком много надумываю. Человек, выросший в диких горах, откуда ему знать все эти любовные штучки?
Вдруг послышался хруст шагов по траве. Моё сердце ёкнуло, я единым движением стащил Туньшеналиня с камня и закрыл его собой, прижав к валуну. Подумав сначала, что это тот самый Гу Мангэ вернулся за добавкой, я поднял глаза — и тут же широко раскрыл их, судорожно втянув воздух: между деревьями быстрым аллюром мчался огромный белый волк.
Это казалось куда более жуткой напастью, чем появление тех людей.
Испугавшись до потери связности речи, с совершенно онемевшим мозгом, я закричал:
— Туньшеналинь, там… там волк! Быстро, скорее на дерево! Беги первым, я попробую его отвлечь…
— Не бойся. Он не причинит тебе вреда.
— Он что, ручной? — я ошеломленно замер и, опустив взгляд, только сейчас осознал, до чего же близко мы прижались друг к другу.
Оказавшись в ловушке под моим весом, он мог лишь опираться спиной о валун, разведя ноги в стороны, в то время как я стоял на коленях прямо между ними. Стоило мне податься чуть вперёд… и мы бы соприкоснулись губами. Мой взгляд снова скользнул к его губам, но при мысли о том, что этот человек хоть и с завязанными глазами, но вовсе не слеп, меня охватила неловкость.
— Прости, я подумал, что это… злоумышленники. Я просто хотел защитить тебя.
Он на мгновение замолк.
— Защитить меня? Ты… не боишься меня?
Я опешил, а затем улыбнулся:
— С чего бы мне тебя бояться? Разве в тебе есть хоть что-то страшное?
Однако Туньшеналинь ничего не ответил.
Чего мне бояться человека столь писаной красоты и доброго нрава? Его слова… неужели дело в том, что его положение в племени Нашэ из ряда вон выходящее, и соплеменники трепещут перед ним?
Строя подобные догадки, я чувствовал, как моё любопытство разгорается с новой силой. За все прожитые годы я, кажется, ещё никогда не испытывал столь жгучего интереса ни к кому — даже к Мин Ло. И дело было не только в том, что он заново пробудил во мне жажду рисоваться; возможно, всё дело заключалось в том, что вокруг меня и так вилось чересчур много людей, сходящих с ума по моей внешности и таланту, но мне ни разу прежде не доводилось встречать такого, как он… того, кого я совершенно не мог подчинить своей воле и до конца разгадать.
Он пробуждал во мне самые сильные инстинкты охотника.
— Туньшеналинь, ты и вправду загадочен, — глядя на него, проговорил я. — Есть ли у меня хоть шанс узнать твою историю, написать твой портрет, запечатлеть твои мысли и сны?
Его брови слегка сошлись на переносице, и казалось, скрытые чёрной тканью глаза изучали меня какое-то время, прежде чем он подал голос:
— У тебя нет… права.
Я остолбенел. Ощущение было таким, будто человек, карабкающийся по снежной вершине, оступился в пустоту; меня захлестнула доселе неведомая волна разочарования и горечи — когда и кто вообще смел разговаривать со мной в подобном тоне?
— Почему? Из-за того, как я оценил ту картину? Ты всё еще сердишься? На самом деле она написана прекрасно, просто мне лично не по душе, тебе незачем принимать это близко к сердцу. Напряжённость линий вовсе не обязательно означает бремя на сердце, возможно, это просто избыток трепета.
— Трепета? — переспросил он тихо, словно ошеломлённый.
— Именно, — кивнул я, пытаясь умиротворить его. — Из-за трепета. Когда я впервые писал своего возлюбленного, у меня было то же самое: я даже кисть толком держать не умел, и вышло сплошное безобразие.
Это была ложь: никогда в жизни я не нервничал перед написанием портретов до такой степени. Всё всегда шло легко и непринуждённо, словно по маслу, разделяясь лишь на то, хочется мне писать человека или нет.
Он казался несколько отрешённым:
— С чего ты взял, что на той картине изображен мой возлюбленный?
— А кто же еще, если не он… Разве стал бы кто-то другой дорожить ею настолько сильно, что из-за одного моего неосторожного слова ты среди ночи вышвырнул меня к обочине дороги? — изобразив беззаботность, я отшутился, подавляя поднимающееся из глубин разочарование. Вместо этого в груди всколыхнулась волна азарта, подобно змее, впившейся зубами мне в горло.
Не спеши. Ради всего святого, только не спеши, Цинь Жань.
Ты всегда был пламенем, нельзя же терять самообладание и превращаться в мотышка, летящего на огонь.
— Туньшеналинь, — ласково заговорил я, завлекая его в сети, — раз ты так дорожишь этим рисунком, тебе ведь наверняка больно видеть, как он ветшает, верно? Я помню, краска там осыпалась, да и пятна какие-то появились. Хочешь, я помогу тебе отреставрировать его? Ручаюсь, получится точь-в-точь как оригинал.
Договорив, я вдруг вспомнил, что в его селении имеются собственные живописцы, которые к тому же постоянно пользуются минеральными красками и уж точно управятся с восстановлением рисунка, написанного минеральными пигментами, куда лучше меня. Моя отговорка звучала крайне неубедительно.
Но к моему удивлению, Туньшеналинь вовсе не отказался. Расслабив брови и словно разглядывая меня сквозь полотно повязки, он медленно произнес:
— Ручаешься… точь-в-точь?
— Считай, дело в шляпе, — не колеблясь ни секунды, ответил я, хотя на душе у меня слегка скребли кошки: стоило мне оплошать с реставрацией, как последствия грозили стать ужасными.
Впрочем, какими могли быть последствия? Хуже всего, пожалуй, то, что он снова меня выставит за дверь, и я больше никогда не увижу музу, возжелавшую пламень в моём сердце, — вот и всё наказание.
— Шах-шах-шах… — пока мы беседовали, волк обогнул камень и, опустив голову, принялся обнюхивать землю, двигаясь прямо к нам с Туньшеналинем.
Огромная звериная морда испугала меня, и я наконец вспомнил, что до сих пор нахожусь в неприлично близкой позе по отношению к нему, поспешно отпрянув назад. Заметив, как он поднял руку и опустил её на волчью голову, я перевел дух.
Размером этот зверь не уступал взрослой лошади и был очень похож на ту злосчастную тварь, из-за которой произошла авария. Однако шерсть на нём была чистой и ослепительно-белой, без следов жутких красных грибков, спина выглядела здоровой и не имела следов от ударов. Волк выглядел исключительно мощным и явно принадлежал к другой особи. Раньше мне доводилось видеть таких исполинских белых волков лишь в документальных фильмах про арктические пейзажи, а сталкиваться лицом к лицу с подобным хищником приходилось впервые. Видя, как он кротко смирился перед Туньшеналинем, словно какой-нибудь самоед, я испытывал одновременно страх и любопытство, но дотронуться не решался:
— Этот волк… и те стервятники тоже, они все твои питомцы?
— Я спас… их.
— Ты врач? — я вспомнил об особой древней профессии, характерной для культуры Сунаня. — Шаман-целитель?
Туньшеналинь не стал отрицать и похлопал волка по голове. Белый зверь послушно опустился на брюхо, и только тогда я заметил закреплённую на его теле упряжь с постеленной на спину войлочной попоной. Неужели… неужели этот волк служит ему скакуном?
Он поднялся на ноги и произмолвил:
— Скоро рассвет. Нам… пора возвращаться.
Нам? Я остолбенел и вскинул брови — неужели Туньшеналинь собирается взять меня с собой?
Туньшеналинь вскочил на волчью спину. Слева донесся звук распахивающихся крыльев: ухая и шурша перьями, сверху спустился стервятник и опустился ему на плечо. Мне показалось, или в этот миг лунный свет действительно потемнел, окрасившись легким багрянцем? Среди полумрака древесных теней, верхом на волке и со стервятником на плече, он выглядел точь-в-точь как воплощение древних лесных божеств, а бледность кожи и ярко-красные губы придавали ему жутковатый потусторонний шарм — завораживающе прекрасный и внушающий благоговейный ужас.
http://bllate.org/book/33725/4147363
Готово:
