Цзян Ичжоу невольно потерял дар речи, и на душе у него стало как-то смутно и тоскливо.
Неужели это всё из-за генетических различий?
Он спросил:
— Ты каждый день тут рисуешь? И как давно?
— Полмесяца, — ответил У Люе. — В роду никто не торопит. Закончим самую верхнюю часть, а через пару дней нужно будет ставить леса и браться за середину.
Наверху было слишком темно, и чтобы не сорваться вниз, Цзян Ичжоу всё это время жался к руке У Люе. Сейчас же он придвинулся ещё ближе и, указав на реку рядом с божественным деревом, спросил:
— Что это такое?
— Это Хуанцюань.
У Люе посветил под ноги Цзян Ичжоу, подсвечивая ему дорогу, отчего тому стало намного спокойнее.
Впрочем, У Люе тут же перевёл луч обратно на стену:
— Под Хуанцюанем находится подземный мир, а вокруг — всевозможные чудовища из ада, которые усмиряют демонов и утешают души усопших.
Что ж, Цзян Ичжоу решил, что ему больше не интересно.
Словно заметив его неловкость, У Люе присел на корточки и передвинулся на пару шагов в сторону, так что свет фонарика упал на другую часть росписи.
Здесь изображено небесное царство: божественные драконы и птицы, в центре — Небесный Владыка, а на самом верху — Чжулун. На луне живут жаба, нефритовый кролик и небожительница.
Цзян Ичжоу впервые слышал, чтобы тот говорил так много, поэтому, как бы ни было страшно, он не удержался и подсунулся ближе, чтобы разглядеть всё получше.
Хотя у него совсем не было вкуса к живописи, стоило признать: краски в работах У Люе поражали богатством, а сюжеты — сложностью. И хотя композиция казалась плотной, она выглядела удивительно гармонично и красиво.
Словно боясь спугнуть запечатлённых на стене диковинных зверей, Цзян Ичжоу спросил совсем тихо:
— Как тебе вообще в голову пришло рисовать всё это?
Разве не лучше было изобразить какие-нибудь благовещенские узоры и орнаменты?
Свет фонарика пал на пеструю стену, а затем отразился в глазах У Люе. Если взглянуть сбоку, его надбровные дуги казались высокими, из-за чего глаза выглядели необычайно глубокими и темными, словно в них таились мириады эмоций.
— Я представлял себе, что происходит с душой после смерти матери, когда она покидает оболочку. Куда она улетает? На мирное и светлое небо или в мрачный и зубастый подземный мир? Есть ли кто-нибудь, кто провожает её в пути на перерождение... Думал-думал — и нарисовал.
Шум дождя за стеной постепенно стих, и в этом полумраке небольшого пространства под самой крышей разносился лишь спокойный голос У Люе.
Смерть всегда была делом печальным.
Цзян Ичжоу умолк; с детства он не умел утешать людей, поэтому просто протянул руку и легко похлопал У Люе по колену, выражая хоть какое-то сочувствие.
У Люе на мгновение замер, перевёл фонарик ему за спину и тихо произмолвил:
— Спускайся.
— Ага.
Цзян Ичжоу медленно развернулся. Места наверху было в обрез, оба сидели на корточки, и на такой высоте Цзян Ичжоу даже не смел выпрямиться во весь рост, а лишь осторожно пополз назад тем же путём, каким пришёл.
Вот только наброшенный на него плед оказался слишком длинным: он не уследил, наступил на край, но с первого раза выдернуть ткань не получилось. Из-за слишком резкого движения он потерял равновесие, нога соскользнула, и с громким стуком он шлёпнулся плашмя.
Цзян Ичжоу чуть не умер со страху. Если бы балка не была такой толстой и он в тот же миг за неё не ухватился, ещё неизвестно, лежал бы он сейчас внизу на полу без чувств.
У Люе за спиной среагировал мгновенно и крепко ухватил его за руку. Цзян Ичжоу с трудом поднялся, ощущая тупую боль во всех местах, соприкоснувшихся с балкой, и лишь радовался, что упал немного вбок и не отбил себе всё на свете.
В следующую секунду он осознал, что вообще-то голый, и, опустив взгляд, увидел, что плед свалился на пол.
У Люе помог ему опуститься на корточки, сунул в руки фонарик и бросил:
— Я первый.
С этими словами он встал. Рослый парень, выпрямившись во весь рост, он почти касался крыши руками, казалось, ничуть не боясь высоты. Без всякой страховки уперевшись одной рукой в обрешётку черепицы, он без колебаний шагнул мимо Цзян Ичжоу, ловко перемахнул к деревянной лестнице, спустился на пару ступенек вниз и протянул Цзян Ичжоу руку:
— Иди сюда.
Одно дело — ходить голышом с самого начала, и совсем другое — когда ты был одет, но вдруг остался без одежды. Чувство стыда всё-таки различалось.
Цзян Ичжоу ужасно не хотелось спускаться в таком виде, и он жалобно затянул:
— Ты не мог бы помочь мне подобрать плед?
Но У Люе, похоже, вообще не видел в этом никакой проблемы:
— Наденешь внизу, а то ещё раз свалишься.
Звучало вроде бы разумно.
Так что Цзян Ичжоу оставалось лишь медленно, шаг за шагом, переставляя ноги, приближаться к лестнице. Сам У Люе привык к этому донельзя — судя по всему, даже если бы перед ним стояла не полуголая девица в одних трусах, а полноценная красавица без одежды, у того и бровь не дрогнула бы.
— Смотри под ноги, я ловлю внизу, — бросил он напоследок, крепко взял Цзян Ичжоу за руку и помог уверенно ступить на перекладину лестницы.
Цзян Ичжоу спускался вниз с осторожностью, в несколько раз превосходившей ту, с какой он лез наверх.
Убедившись, что тот опустился на безопасную высоту, У Люе в пару прыжков соскочил с лестницы, подобрал плед и протянул ему:
— Накинь.
Благополучно коснувшись земли, Цзян Ичжоу кутался в покрывало и одновременно осторожно спрашивал:
— Слушай, из-за того, что я так себя вел, ваши предки на меня не обидятся?
У Люе погасил фонарик, вернул его на жертвенный столик и невозмутимо ответил:
— Ничего страшного, ты же в прошлый раз умудрился сесть прямо на порог.
Цзян Ичжоу наконец-то понял, почему тот тогда пялился на его задницу: оказывается, сидеть на пороге родового храма тоже считалось неуважением.
Тц, правила тут у них водились строгие.
Но, находясь под чужой крышей, выражать недовольство он не смел.
У Люе вышел за порог, взглянул на небо и, обернувшись, сказал:
— Дождь прекратился, пошли назад.
Цзян Ичжоу только этого и ждал.
Вернувшись в комнатушку, он, при всей своей сильнейшей неохоте, был вынужден снять покрывало и вновь натянуть сырую одежду. С омерзением ощущая влажную ткань на теле, он поплелся следом за У Люе.
Едва дойдя до камфорного дерева, он скривился от увиденного, шагнул вперед и схватил У Люе за рукав:
— Ты же так и идешь босиком, поранишься ведь.
У Люе опустил взгляд на свои стопы и беспечно бросил:
— Ничего страшного, кроме камешков, тут колоться нечему.
Но Цзян Ичжоу такое принять не мог. Он присел на корень дерева, сбросил кроссовки, а затем и носки:
— Вот что, надевай мои носки, а я обуюсь, тогда обоим не придется идти босиком.
На нем были кроссовки, которые ему купила Цзян Сивэнь — легкие, мягкие, да еще и лимитированная серия. В обычное время Цзян Ичжоу очень ими дорожил, но сейчас, насквозь пропитанные дождевой водой, они казались ему хуже обычных пластиковых шлепанцев.
Он проявил необычайное упорство, и У Люе пришлось опустить сумку на землю, тоже присесть рядом и натянуть чужие носки.
Цзян Ичжоу подхватил арбуз и рыбу и предложил:
— Давай нести вещи по очереди.
У Люе не возражал.
Цзян Ичжоу впервые в жизни шагал по полям после ливня.
Воздух был пропитан сырым запахом грязи, над далёкими склонами клубились белые космы тумара, а птицы, что из-за палящего зноя прятались в горных лесах и у ручьев, повылетали наружу и теперь вовсю охотились на насекомых прямо посреди рисовых чеков. Ручей у межи вздулся, и его журчание звучало куда громче обычного.
От дуновения ветра промокший насквозь Цзян Ичжоу слегка задрожал, но дрожать сейчас, кроме как избытка мужественности ради, было совершенно бесполезно, так что он стиснул зубы и продолжил путь.
Однако, взглянув на расстояние до усадьбы на склоне, он всё же не удержался и тихо вздохнул:
— Как же далеко.
Глава 14
Едва они спустились к подножию холма, как издалека с горной тропы вихрем скатилась желтая дворовая собака.
— О? — изумленно выдохнул Цзян Ичжоу.
Эта псина посмела бросить дом и прибежать встречать хозяина!
Словно Ван Баочунь, восемнадцать лет прождавшая в холодной темнице, пес не мог дождаться возвращения хозяина и теперь изо всех сил молотил лапами по земле, с лаем несясь вперед. Пробежав мимо Цзян Ичжоу, он сразу кинулся к У Люе, бешено виляя хвостом и подпрыгивая от восторга.
Цзян Ичжоу так и подмывало повесить сумку с арбузом ей на шею.
Раз уж ты такая верная, хоть поработала бы для приличия, а просто крутить задом — это что за преданность?
Собака так путалась под ногами, что У Люе едва мог идти, поэтому он подобрал у дороги камушек и швырнул его в заросли со словами:
— Иди принеси.
Пёс резко затормозил, покосился то на кусты, то на хозяина, но, заметив повелительный жест, нехотя завилял хвостом и поплёлся в ту сторону.
Цзян Ичжоу фыркнул:
— До чего же прилипчивая псина.
У Люе, давно к этому привыкший, ответил:
— Побудешь с ней подольше — и к тебе начнет приставать.
Цзян Ичжоу было глубоко плевать, пристает к нему бродячий пёс или нет, а вот слова У Люе побудешь подольше заставили его сердце слегка дрогнуть.
Неужели У Люе имел в виду, что уже смирился с его присутствием, сколько бы тот здесь ни пробыл?
На душе у Цзян Ичжоу стало сладко, и он тут же чихнул.
Увидев это, У Люе забрал у него арбуз и произвел:
— Пойдем, вернемся — сразу принимешь горячий душ.
Пес, поняв, что его обманули с камнем, уныло прибежал обратно. Кто же знал, что у хозяина не окажется ни капли жалости — тот немедленно швырнул еще один булыжник, заставляя животное снова бежать за ним.
Псу пришлось с унылым видом ковылять обратно, а по пути, встретив дождевого червя, он заодно перекопал поллужайки — впрочем, об этом можно и не упоминать.
Хотя, едва вернувшись домой, Цзян Ичжоу принял горячий душ и выпил чашку обжигающего имбирно-лукового отвара, приготовленного У Люе, на следующий день он всё-таки умудрился заболеть.
Погода издевалась изо всех сил: на следующие сутки вновь стоял палящий зноем день, и простуженный Цзян Ичжоу мучился от жара и озноба. Стоило включить вентилятор — по телу бежали мурашки, а без него становилось невыносимо душно. Из-за отвратительного сна он проснулся ни свет ни заря и, чувствуя себя совершенно разбитым, вытащил кресло-качалку на веранду. Усевшись на него, он грелся на солнышке и без конца чихал.
Утром, перед тем как уйти, У Люе вынес ему пиалу с водой и велел:
— Выпей.
Цзян Ичжоу послушно осушил её залпом. Вода оказалась пресной, и лишь когда на дне ничего не осталось, он спросил:
— Что это?
Словно находя его заторможенный вид невероятно глупым, У Люе окинул его долгим взглядом, прежде чем забрать пустую пиалу:
— Вода, в которой настояли порошок из бараньего рога.
— А? — Цзян Ичжоу опешил. — Ты еще и овец держишь?
— Нет. — У Люе отнес посуду на кухню, а вернувшись, показал ему вещь, отвечая на немой вопрос на лице гостя: — Это мне от деда досталось.
Цзян Ичжоу взял предмет в руки и потрогал.
То был небольшой брусок темно-желтого, почти черного цвета, отполированный донельзя гладкий и до безумия твердый. Ни по форме, ни по ощущениям догадаться, что это часть какого-то животного, было решительно невозможно.
— Много лет назад это был огромный рог антилопы. Он отлично помогает от детских простуд, испуга и судорог. Когда я был маленьким, у меня вечно держалась температура, и дед купил его. Позже, когда кто-то из деревенских детей заболевал, они брали его по очереди, вот он со временем и стерся.
http://bllate.org/book/33723/4147197
Готово:
