Вплоть до четырнадцатого года правления Пинжуй, когда Гора Доуянь собрала всю мощь Сяньлиня, чтобы одним махом уничтожить демонов, Лю Цегэ в суматохе бегства сбросил Нин Жэна с высоты. Ребенок упал в яму, где его и подобрал проходивший мимо Хэ Цюйсин.
А Нин Жэн совершенно не умел контролировать свою кровь — ведь святая дева Снежных гор покончила с собой сразу после смерти Лю Цегэ, и учить его было попросту некому.
Нин Жэн мало что знал о событиях того прошлого. Единственное, что ему было известно — его невероятные, не имеющие равных Духовные руины достались ему не благодаря усердным тренировкам, а были даром крови. И еще он знал: ему ни в коем случае нельзя проливать кровь, особенно в присутствии Хэ Цюйсина.
Тело Хэ Цюйсина было опутано тремя тысячами нитей Кровавого Зла, и поле крови Нин Жэна до известной степени подавляло и смягчало муки, причиняемые этой зловещей силой. Но если бы Хэ Цюйсин увидел кровь Нин Жэна…
Тогда трагедия, когда Кровавое Зло вышло из-под контроля и унесло миллионы жизней, вероятно, повторилась бы вновь.
— В войне все средства хороши! — Нин Жэн принял вид человека, готового стоять до конца: — Либо пан, либо пропал!
— Оказывается, это выражение употребляется именно так.
— Использование талисманов — тоже часть мастерства!
Хэ Цюйсин усмехнулся, глядя на него с выражением: «Кто же тебя так учил пользоваться талисманами?», — и добавил:
— Я-то думал, это благородный поединок.
— Мне плевать!
Раздался звон — Хэ Цюйсин убрал меч и отступил:
— Я признаю поражение.
Кто бы мог подумать, что стоило ему убрать клинок, как оставшаяся мощь его намерения меча, высвободившись, подбросила расслабившегося Нин Жэна высоко в воздух.
— Эй-эй-эй-эй-эй!
Нин Жэн с раннего детства, после того как его родной отец — Повелитель демонов — сбросил его с высоты, из-за чего он сломал обе ноги, страдал сильной боязнью высоты. Сколько бы его ни уговаривали, он наотрез отказывался изучать искусство полета.
Упасть с такой высоты — даже для того, кто практикует культивацию, означало либо смерть, либо увечье.
Хэ Цюйсин разжал пальцы, отпуская меч. Тандао Цюэвэнь, подобно цветочной ветви, опустился на землю и прямо в лунном свете растворился, превратившись в белого духа меча, который тихо завис в воздухе.
Сам же Хэ Цюйсин оттолкнулся от земли, прыгнул вверх и, раскинув руки, подхватил стремительно падающего Нин Жэна.
Меч Хань Янь, который никто не подхватил, отлетел далеко в сторону, превратился в духа меча и с тихим плачем потянулся к невозмутимому Цюэвэню.
Прокрутившись в воздухе пару раз, они рухнули на землю. Хэ Цюйсин, страдающий тяжелой формой гермофобии, на удивление добровольно подставил себя вместо подстилки, и его волосы мягким веером рассыпались по земле.
Нин Жэн, лежа на Хэ Цюйсине и опираясь на него руками, посмотрел ему прямо в глаза и с усмешкой проговорил:
— Знал ведь, что ты меня поймаешь.
Хэ Цюйсин на мгновение замер. Его память, казалось, застыла в тех временах, когда он еще не умел подавлять Кровавое Зло, и любой, кто слишком долго смотрел ему в глаза, терял рассудок.
Лишь Нин Жэн всегда, с самого начала и до конца, открыто и прямо смотрел ему в глаза.
Возможно, именно поэтому Нин Жэн всегда отличался от всех остальных.
Нин Жэн выглядел худощавым, но на деле оказался совсем не легким. И это ощущение тяжести почему-то дарило Хэ Цюйсину необъяснимое чувство спокойствия.
Хэ Цюйсин перевел взгляд с глаз Нин Жэна на его губы, глубоко спрятал свои мысли и произнес:
— Поправился.
— Это я просто вырос!!! Ты сам толстый, и вся твоя семья толстая!
Сказав это, Нин Жэн спохватился, что в его семью входит и учитель, и тут же принял вид человека, который будто говорит: Мой учитель, кажется, уже три дня меня не бил. Он добавил:
— В любом случае… в этот раз победа за мной.
— Это я добровольно признал поражение.
— Я победил, и точка! — Нин Жэн приподнялся на руках, всем своим видом показывая: если Хэ Цюйсин посмеет возразить, он готов вступить в бой насмерть. — Да и вообще, настоящий мужчина должен идти до конца.
Его выражение лица создавало полное ощущение, что он готов скорее разбиться вдребезги, чем уступить, и ни капли не осознавал, что идет на верную гибель.
За спиной Нин Жэна сияла яркая луна, вокруг которой рассыпались звезды, они задорно и невинно подмигивали, будто ласкаясь.
Опустив взгляд на тонкую голубую вену на челюсти Хэ Цюйсина, Нин Жэн вдруг заметил, что под воротником у того что-то спрятано. Он уже хотел было потянуться и проверить, но Хэ Цюйсин шевельнулся, и Нин Жэн испуганно отдернул руку.
— Хм. — Хэ Цюйсин, видя, что Нин Жэн не собирается слезать, просто принял более удобную позу: одной рукой придерживал Нин Жэна, чтобы тот не завалился, а вторую закинул за голову. — Твоя взяла. Можешь спускаться с горы.
— А я ведь говорил, что мой уровень культивации значительно вырос…
Не успев договорить, Нин Жэн выдохся, уткнулся лицом в грудь Хэ Цюйсина и затих.
— Мелкий? — Хэ Цюйсин поспешно просканировал его Духовные руины.
Так как уже долгое время никто не помогал ему восстанавливать силы, Духовные руины Нин Жэна были разбалансированы, словно он пять дней и пять ночей не спал.
Ну надо же, мало того что он ввязался в драку, так еще и последствия разгребай.
Но, ворча про себя, Хэ Цюйсин все же прижал его крепче и начал очень тщательно, по крупицам, восстанавливать его Духовные руины.
Нин Жэн не умел управлять своей кровью, поэтому постоянно страдал от того, что она пожирала его Духовную силу.
Из-за этого приходилось время от времени насильно вливать в него энергию, чтобы заполнить пустоту в Духовных руинах, иначе истощение было бы не остановить.
Спустя год Хэ Цюйсин по-прежнему тянулся к этому ощущению близости, и зря он тогда пытался это прекратить.
Он мысленно посмеялся над собой: не прошло и пятнадцати минут… выходит, целый год затворничества прошел впустую.
Луна немного поблекла, и никто не заметил, как на персиковой ветке приоткрылся застенчивый бутон.
Хэ Цюйсин, словно обращаясь с хрупким сокровищем, уложил Нин Жэна на кровать. Он провел пальцем по его густым длинным ресницам, коснулся переносицы, провел по прямой линии носа и остановился на изящно очерченных губах.
Внезапно сердце Хэ Цюйсина сжалось. Он подобрал пальцы и изо всех сил постарался выровнять дыхание, подавляя бушующую ярость Кровавого Зла и расползающиеся санскритские письмена на коже.
Хэ Цюйсин нахмурился: сила Кровавого Зла становилась все мощнее, и даже присутствие Нин Жэна рядом едва помогало ее сдерживать.
Он закрыл глаза, вцепился в прохладную гладкую простыню и, как и прежде, по привычке принялся пережевывать боль, приносимую Кровавым Злом, словно это было формой искупления.
Сделав глубокий вдох, Хэ Цюйсин открыл глаза и принялся внимательно разглядывать безмятежное спящее лицо Нин Жэна.
Мягкое прикосновение простыни принесло ему покой, и боль, исходившая из глубины Духовных руин, заметно утихла.
В полузабытье ему послышался звон, словно последний кусочек льда упал в ручей, и все причины былой скорби и разлук нахлынули на него тихим шелестом.
В разгар зимы тринадцатого года правления Пинжуй госпожа Люй Сяо, мать Хэ Цюйсина, везла его в Енчэн, где располагалась Бездна Чанли — обитель Восточного отчуждения, одной из четырех великих сект, чтобы навестить родственников.
http://bllate.org/book/33601/4129986
Готово:
