Чэн Ваньцю слушал с огромным любопытством: — Из-за того, что он очень красивый?
— Не только. Ещё и потому, что он мастер ввязываться в неприятности. Ты не смотри, что он худой, когда он свирепеет, ему ничего не стоит отметелить шестерых одновременно. Каких только местных хулиганов ни было в нашей деревне и за её пределами — от него доставалось абсолютно всем. Стоит кому-то заметить его на улице, как тут же приходится почтительно окликать: брат Линь.
Чэн Ваньцю невольно мысленно вернулся к только что увиденному прекрасному и холодному лицу Линь Чу, в котором и впрямь чувствовался немалый задор...
— И всё же, хоть у этого Линь Чу тяжёлый нрав и он отчаянно дерётся, на самом деле у него вовсе не дурное сердце, да и судьба ему досталась тяжёлая, — вздохнув, с горечью произнёс дядя Ван. — Отец Линь Чу был никудышным негодяем, целыми днями пьянствовал и в конце концов допьяна довёл жену до того, что она сбежала. Маленькому Линь Чу немало доставалось побоев. А потом в один прекрасный вечер его отец напился до беспамяти, случайно упал в реку и утонул. Линь Чу остался сиротой без отца и матери, и только благодаря тому, что каждая семья в деревне уделяла ему немного объедков со стола, он и не умер с голоду.
Слушая это, Чэн Ваньцю смотрел во все глаза от изумления. Он никак не мог вообразить, что у этого свирепого и прекрасного духа персика такая превратная судьба.
Дядя Ван тяжело вздохнул: — Эх, короче говоря, ему стоило огромного труда вырасти таким.
Пока они разговаривали, дядя Ван боком протиснулся в тёмно-красные ворота. Над входом возвышалась внушительная покатая крыша, а притолоку украшала искусно вырезанная из кирпича резьба с изображением фиолетовых облаков, предвещающих добрые вести.
Издалека заметив эти ворота ещё раньше, Чэн Ваньцю принял их за деревенский родовой храм. Он никак не ожидал, что перед ним главный вход в дом его бабушки, и на мгновение замер на пороге, задрав голову и вглядываясь в кирпичные узоры на притолоке.
Шагнув во двор и увидев, что гость всё ещё стоит снаружи и разглядывает ворота, дядя Ван с улыбкой пояснил: — Давным-давно семья Чэн считалась в деревне Таоюань влиятельным кланом. И хотя со временем они постепенно пришли в упадок, как ни крути, некогда это была большая семья, так что наличие родового гнезда вполне естественно.
Чэн Ваньцю слушал, беспрестанно кивая, — об этих вещах отец никогда ему не рассказывал.
— Заходи скорее, бабушка наверняка заждалась.
Вслед за дядей Ван Чэн Ваньцю вошёл в ворота. За ними обнаружилась стена-экрана с вырезанными на ней сороками на ветке сливы, а чуть вглубь виднелись алые арочные ворота с резными навершиями в виде лепестков лотоса.
Чэн Ваньцю не удержался и спросыл дядю Вана: — Это традиционный сыхэюань?
— Можно и так сказать. Старая усадьба, которой уже много лет, её ремонтировали капитально лишь давным-давно.
Торопясь познакомить Чэн Ваньцю с бабушкой, дядя Ван с сумкой в руке быстрым шагом направился к арочным воротам. Чэн Ваньцю последовал за ним и сразу заметил во дворе бассейн с водяными лилиями, под листьями которых резвились крошечные золотые рыбки размером с мизинец — изящно и миниатюрно.
Он как раз разглядывал рыбок в бассейне, как вдруг дядя Ван вовсю мочь окликнул то место, где за свисающими с трёхступенчатого крыльца жемчужными занавесками скрывался вход: — Тетушка Чжоу! Сяо Цю приехал!
Чэн Ваньцю тут же перевёл взгляд на проём, который хоть и оставался открытым, но из-за жемчужных занавесок плохо просматривался. Из дверей вышла женщина средних лет в чёрном ципао, поддерживая пожилую седовласую женщину в чёрной стёганой кофте и юбке. В причёски обеих были воткнуты белые цветки гардении.
В тот самый миг, когда Чэн Ваньцю увидел старушку, его сердце пронзило диким ударом, а по спине побежали мурашки. Рюкзак, который он всю дорогу нёс за спиной и тащил на себе через океаны, вдруг стал неподъёмным, отчего заболели плечи, а в горле застрял тяжёлый ком.
Глядя на незнакомую старушку на ступенях, он почувствовал, как защипало глаза. Опустив ношу и сняв рюкзак, он извлёк оттуда тяжёлую урну с прахом, опустился на колени прямо перед пожилой женщиной на каменные плиты и глухо ударился о землю, издав звук, от которого замирало сердце.
Женщина, которую дядя Ван назвал тетушкой Чжоу, едва взглянув на урну, залилась горькими слезами. Её морщинистые руки судорожно вцепились в женщину средних лет, поддерживавшую её сбоку, и она рыдала навзрыд, заходясь от плача. У женщины, державшей её, тоже покраснели глаза.
В одно мгновение весь двор наполнился отчаянными рыданиями пожилой женщины.
Дядя Ван стоял в стороне, глядя на урну в руках Чэн Ваньцю, и сам невольно тихонько всхлипывал. Хотя они уже давно знали о смерти Чэн Яня от болезни, до сих пор не верилось, что уехавший много лет назад из дома Чэн Янь возвращается назад лишь горсткой праха.
Плачущая бабушка подошла к Чэн Ваньцю и опустилась на колени прямо на раскалённый от солнца пол, обхватив урну руками и горько рыдая так, что её худые плечи мелко дрожали.
Женщина средних лет, неотступно следовавшая за старушкой, поддержала её за руку и срывающимся голосом произнесла: — Мам, давай войдём в дом, Сяо Цю ведь тоже устал с дороги.
Только услышав это, Чэн Ваньцю окончательно убедился, что эта женщина в чёрном ципао — его тетушка Чэн Циньцинь.
Еле-еле уняв слёзы и подняв взгляд на Чэн Ваньцю, бабушка замерла.
Издалека она не могла толком разглядеть его лицо, но теперь, вблизи, увидев черты, которые показались ей до боли знакомыми и отдаленно напоминавшими молодого Чэн Яня, она снова не смогла сдержать слёз.
Приподнявшись на коленях, она обняла Чэн Ваньцю своими тонкими худыми руками и зарыдала так сильно, что не могла вымолвить ни слова: боль утраты сына на закате дней едва не сводила её в могилу.
Глядя на совершенно белые, без единого тёмного волоска волосы обнимавшей его старушки, Чэн Ваньцю наконец понял, почему перед смертью отец так горько плакал, коря себя за несыновнюю преданность и говоря, что у него нет лица, чтобы жить и смотреть в глаза матери.
Отягощённый заботами отец много лет жил с ним за морем в чужих краях, каждый год мечтая вернуться домой, но каждый раз возвращение срывалось из-за самых разных причин. А когда наконец появилась возможность приехать, у него обнаружили болезнь, и возвращаться он уже не смел. Тянул до последнего, пока не угас, и в итоге доставить его прах домой выпало на долю сына.
Позже бабушку увела в дом тетушка Чэн Циньцинь. Чэн Ваньцю тоже поднялся с земли и, прижимая к груди урну, последовал за ними.
Дядя Ван остался у подножия ступеней, поставил второй пакет у порога и не стал заходить внутрь, оставляя время и пространство для членов семьи Чэн. Попрощавшись, он ушёл.
Бабушка сидела в кресле тайши и молча роняла слёзы, глядя на урну с наклеенной на неё фотографией Чэн Яня.
Чэн Циньцинь налила воды и бабушке, и Чэн Ваньцю. Видимо, из-за того, что последние дни она постоянно плакала, её глаза сильно покраснели и опухли. Через силу улыбнувшись, она охрипшим голосом произнесла: — Путь был долгим, Сяо Цю, ты устал.
Чэн Ваньцю покачал головой, держа в руках чашку: — Не устал.
Бросив взгляд на всё ещё плачущую бабушку, Чэн Циньцинь тяжело вздохнула: — Твоя бабушка ночи напролёт видела твоего отца во сне, каждый день думала о нём и тосковала, и вот наконец дождалась его возвращения.
http://bllate.org/book/33497/4116864
Готово:
