— А у кого еще есть татуировки на ладонях? — Ци Фан, поняв намек, перевел тему. Пэй Сяочжао уже было открыл рот, чтобы ответить, но тут подошел владелец чайной, в которой они договорились встретиться. Судя по количеству волос на голове, он был самым старшим в их компании, однако с патокой в голосе он рассыпался в любезностях, называя их господин Ци и брат Сун. Его речи были слаще самого чая, а финансовые перспективы бренда после получения инвестиций и вправду выглядели заманчиво. Сун Юй, человек доверчивый, был готов проглотить любую наживку. Ци Фан же, опираясь на данные маркетинговых исследований, высоко оценивал потенциал этой сети и, как только владелец отошел в уборную, спросил у Янь Жоюя, что тот думает и не хочет ли вложиться.
Янь Жоюй без колебаний покачал головой. На вопрос Ци Фана он ответил прямо и жестко: ему не нужны никакие отчеты, достаточно взглянуть на пустое помещение внутри и длинную очередь снаружи. Раз попробовав, он больше никогда не станет клиентом этого заведения — сервис просто ужасен.
Ци Фан усмехнулся:
— Тогда почему ты согласился на его предложение поужинать вместе?
— Я лишь сказал, что не буду инвестировать в его лавочку, но неужели я не могу позволить себе оплатить один ужин? — Увидев, что владелец возвращается, Янь Жоюй поднялся и направился к выходу.
Стоило ему обернуться, как дверь в служебную раздевалку отворилась. Из нее вышел Ноно в стеганом пальто до колен и с холщовым рюкзаком за спиной. Половина его лица была скрыта высоким воротом свитера, а волосы, прежде собранные в хвост, теперь небрежно вились.
Его одежда была серых, невзрачных тонов, словно она была слишком старой и много раз стираной, выцветшей. Эта чайная работала круглосуточно, он закончил утреннюю смену — сейчас было шесть вечера, как раз время пересменки.
Через полминуты вслед за ним из раздевалки вышли еще двое сотрудников. Ноно шел позади них, опустив голову. С владельцем он поздоровался нарочито сухо, из вежливости, и лишь когда проходил мимо Янь Жоюя, на мгновение поднял взгляд. Их глаза встретились — едва уловимо, почти случайно.
Оттого взгляд, которым Янь Жоюй проводил его, показался таким долгим. Даже когда Ноно завернул за угол и скрылся из виду, он всё еще продолжал смотреть на дверь.
Ци Фан, заметивший всё это, толкнул Янь Жоюя локтем в плечо и с удивлением произнес:
— Неужели зацепило?
— С чего бы это? Разве что лицо ничего так, а в остальном… — Янь Жоюй не желал признаваться и фыркнул. — Ни груди, ни задницы, преснятина.
***
Как и многие отпрыски влиятельных семей, Янь Жоюй отправился за границу еще до того, как успел выучить наизусть Триста стихотворений эпохи Тан.
Первым делом он выбрал страну поближе. Его мать, страстная поклонница артхаусного кино, подобрала сыну частную школу-интернат в Швейцарии. Азиатов там было мало, практики китайского языка — никакой, и какое-то время он говорил по-французски даже лучше, чем на родном. Вернувшись на родину, он не мог обходиться без английских слов в разговоре, и не из желания повыпендриваться, а просто потому, что нужные обороты на китайском не приходили на ум.
Янь Жоюй решил, что пора сменить обстановку и перебраться в старшую школу туда, где побольше китайцев, например, в Лос-Анджелес. Именно в тот год совместный китайско-американский фильм с его матерью, Чэн Инмэн, в главной роли побил рекорды кассовых сборов среди артхаусных картин. Отец, Янь Сунтин, был вне себя от радости и пожертвовал сто миллионов альма-матер любимой жены на строительство театра.
Позже, когда Янь Жоюй принял участие в шоу талантов и впервые предстал перед широкой публикой, некоторые журналисты, жаждущие сенсаций, переходили все границы. Они задавали ему каверзные и ядовитые вопросы: например, правда ли, что брак его родителей существует лишь на бумаге, и если нет, то почему его мать не уйдет со сцены, чтобы посвятить себя семье, а продолжает сниматься. Янь Жоюй не ответил. Он не обратил внимания на попытки охраны и персонала остановить его, влепил журналисту звонкую пощечину, развернулся и ушел, отказавшись продолжать съемки.
Это был не первый раз, когда Янь Жоюй на деле доказывал, что его характер не назовешь покладистым и карьера айдола — не для него. Он был молод, полон сил по ночам. В чужой стране у него был театр, а на родине остались только вечеринки. За ужином владелец чайной заметил, что Янь Жоюй скучает, и, пытаясь угодить, пригласил его в бар. Пэй Сяочжао, опасаясь, что его снова снимут папарацци, стал отговаривать босса, но Янь Жоюй лишь протянул руку:
— Ладно, тогда верни мне ключи от гаража.
— Ни в коем случае! Председатель строго наказал не позволять вам гонять. Если он узнает, я… я лишусь работы!
Янь Жоюй всегда умел поставить Пэй Сяочжао в тупик. У него было несколько тюнингованных спорткаров, но гоночные трассы он не любил — предпочитал в одиночку носиться по заброшенным промзонам. Стоило ему сесть за руль, как он терял всякое чувство самосохранения. В прошлом месяце он влетел в брошенный контейнер, разбив свой Ламборгини почти в хлам.
Пэй Сяочжао, получив известие поздно ночью, в ужасе примчался на место, молясь лишь о том, чтобы Янь Жоюй остался цел. На месте он увидел, что с Янь Жоюем всё в порядке: он просто сидел на крыше машины и безучастно смотрел вдаль. В холодном ночном воздухе, под моросящим дождем, его фигура выглядела удивительно одинокой. Шила в мешке не утаишь: как ни пытался Пэй Сяочжао скрыть случившееся, Янь Сюэтао всё узнал и в гневе приказал навесить на гараж кучу замков, ключи от которых отдал Пэй Сяочжао. Янь Жоюю оставили лишь один Гелендваген, чтобы он мог передвигаться по городу и больше не устраивал скандальных сцен с поцелуями в салоне.
— Ну вот, видишь, поход в бар куда безопаснее гонок, — Янь Жоюй принялся взывать к его разуму и чувствам. — Не только работу сохранишь, но еще и премию к концу года получишь.
Пэй Сяочжао промолчал.
Услышав лай собаки из багажника, Пэй Сяочжао молча нажал на газ и поехал следом за машиной Ци Фана в сторону бара. В отличие от других приятелей Янь Жоюя, Ци Фан обожал подкалывать его. Выйдя из машины и увидев его кислое лицо, он обнял его за плечи и с важным видом произнес:
— Видел плакаты о борьбе с преступностью у входа? Времена сейчас другие. Мы просто выпьем, культурный отдых, цивилизованные люди, ты же понимаешь.
Но Ци Фан его обманул. Бар был совсем не культурным, а очень даже развратным.
Если точнее, это был ночной клуб с танцполом и диджеем. Оказавшись внутри, они сразу попали под удар музыки и сигаретного дыма, а в полумраке всё вокруг заливал теплый свет, словно через желтый фильтр. Они заняли полуоткрытую VIP-зону. Через несколько минут подошли еще пятеро-шестеро знакомых Сун Юя — блогеры, актеры-однодневки.
Пэй Сяочжао не любил шум, поэтому скромно присел с краю. Увидев, что окружающие пьют и танцуют, а не наставляют на них камеры, он наконец успокоился и уткнулся в телефон, выбрав режим «все веселятся, а я просто жду конца». Янь Жоюй был в чем-то похож на него: окруженный всеобщим вниманием, он казался наиболее отстраненным. Даже когда к нему подсаживались, он не проявлял интереса, и лишь почувствовав жар от чьего-то дыхания у шеи, настороженно отодвинулся, увеличивая дистанцию.
Янь Жоюй обладал прекрасной памятью и запоминал каждого встречного. Блогерша, которую привел Сун Юй, мелькала в парочке интернет-сериалов: на отретушированных кадрах её лицо проигрывало, но в реальности вполне соответствовало современным стандартам красоты.
Однако она могла привлечь только Сун Юя, Янь Жоюя она не интересовала. Как бы он ни любил погулять, если копнуть в историю его бывших пассий, становилось ясно: они всегда соответствовали определенному статусу или были подчеркнуто чистыми и невинными. Те, кто пытался пробиться к нему с дурными намерениями, получали в ответ лишь ледяной взгляд.
Ему было лень притворяться вежливым, и он, взяв свой бокал, пересел к Пэй Сяочжао. Тот как раз осторожно спрашивал, не хочет ли босс уйти. Подошел Ци Фан с костями и предложил сыграть. Янь Жоюй попросил Пэй Сяочжао подвинуться, но без энтузиазма ответил:
— Играйте сами.
Пэй Сяочжао замялся:
— Я же не умею, босс.
Янь Жоюй отрезал:
— Выиграешь — забирай себе, проиграешь — с меня.
Пэй Сяочжао просиял:
— Слушаюсь, босс!
Так Янь Жоюй занял место, которое прежде пустовало. В отличие от остальных, что бездумно листали ленты соцсетей, он развалился в кресле, не чувствуя ни сонливости, ни прилива бодрости. Кроме того, что он иногда прикладывался к бокалу, он не двигался и не проронил ни слова. Лишь когда Пэй Сяочжао по чистой случайности выиграл раунд, он чуть заметно усмехнулся. В этот момент его отстраненность и холод напомнили тот вечер под дождем.
Его тело присутствовало здесь, но душа словно провалилась в бездну спокойного океана. Это чувство пустоты и бессилия всё чаще овладевало им. Он не знал, как бороться, и был готов сдаться, приняв, что жизнь такова, какой она есть. И всё же, где-то в самой глубине, он продолжал надеяться, что в следующую секунду вынырнет на поверхность и вдохнет полной грудью свежего воздуха.
Он снова съежился в углу, наслаждаясь тьмой и тишиной в те несколько секунд, пока заканчивалась одна песня и начиналась другая. Короткое, но мучительно долгое мгновение — он открыл глаза. Тёплые тона праздника сменились холодным синим. Люди на танцполе, выплеснув энергию, замерли, словно в состоянии покоя перед новым приливом. Диджей, который до этого заводил толпу, вымок до нитки и решил передохнуть, уступив место новому.
Это была девушка-диджей — во всяком случае, судя по одежде. Стол с аппаратурой скрывал нижнюю часть её тела, поэтому невозможно было разглядеть ни длину юбки, ни её фасон, виднелся лишь белый кроп-топ на бретелях.
На шее у неё был черный чокер, как раз закрывающий кадык. Узкие плечи, прямая осанка, отчетливые ключицы — этот наряд смотрелся одновременно холодно и соблазнительно.
В отличие от своего предшественника, она не заигрывала с залом и даже не подняла глаз, встав за пульт. Холодный синий свет заливал её, окрашивая одежду в тот же цвет, отчего она казалась еще более неземной. Глядя на неё, можно было подумать, что она ошиблась местом и должна не развлекать публику в баре, а с каменным лицом шагать по подиуму на неделе высокой моды.
Янь Жоюй приподнял бровь: он был вынужден признать, что её черты лица после нанесения макияжа безупречны.
Его мать, Чэн Инмэн, до того как войти в высшее общество, была богиней для целого поколения. Даже выйдя из возраста первой любви, она сохраняла чистое, сияющее лицо, и до сих пор различные паблики анализировали её внешность, отмечая её утонченность и красоту.
Но никто из тех, кто пытался сделать пластику по подобию Чэн Инмэн, не обладал её шармом. Дело было не в отсутствии жизненного опыта, а в самой костной структуре. Красота — это прежде всего кость, а не кожа. Янь Жоюй с детства был сыт по горло похвалами режиссеров в адрес его матери, чьё лицо было идеально под любым углом. Красивые оболочки встречаются редко, а Чэн Инмэн, одаренная самой судьбой, была одной на миллион — рожденной блистать в центре сцены.
С такой матерью Янь Жоюй поневоле стал ценителем красоты, причем с чрезвычайно высокими требованиями. В остальных людях он всегда находил изъяны, но сейчас, глядя издалека на Ноно, купающегося в лучах прожекторов, он не мог отвести глаз от его черт лица и контуров. Кто-то напоминал ему этого человека — очень знакомо, но вспомнить не удавалось.
И когда Ноно встал за пульт, он первым делом заметил не только Янь Жоюя, но и Сун Юя.
http://bllate.org/book/33458/4111524
Готово:
