Чжао Циньжоу помедлила и вздохнула: Цин'эр, как же ты снова забыла? Эта золотая шпилька — лишь часть старинного обряда. Чуть позже Цинь Ван наденет её тебе в волосы — это будет означать согласие взять тебя в жены, и лишь после этого последует официальное подношение даров.
Когда дары будут поднесены, ты по-настоящему покинешь мать, — добавила Чжао Циньжоу с тоской в голосе.
Услышав это, Е Юльцин нахмурилась. Она подумала, что в старинных обычаях и правда мало справедливости: мнение невесты здесь не значило ровным счётом ничего.
Она подняла глаза и обвела взглядом зал. Внимание сразу привлекла Цы Кэ, стоявшая в углу. Даже среди множества разодетых девушек она выделялась своей статью. Цы Кэ стояла за спиной Цинь Вана, опустив ресницы, и по её лицу невозможно было прочесть ни единой эмоции.
Взгляды присутствующих, устремлённые на Е Юльцин, были полны то ли насмешки, то ли любопытства — в конце концов, всем в городе была известна её бесстыдная одержимость молодым генералом Цинем.
Пока она разглядывала Цы Кэ, над её головой внезапно возникла тень. Нефритовый диск с узором драконов заслонил обзор, а затем на столе открылась шкатулка с инкрустацией, и крупная мужская ладонь извлекла золотую шпильку.
Цинцин, отныне ты моя. Клянусь, я не оставлю без внимания твои чувства, — произнёс мужчина заплетающимся от хмеля голосом.
Е Юльцин подняла взгляд и увидела, что Цинь Ван, не скрывая самодовольства, пытается воткнуть украшение ей в причёску.
В самый критический момент послышался резкий звон: высокое блюдо с фруктами, стоявшее на столе, с грохотом рухнуло. Все присутствующие замерли, наблюдая, как девушка, ещё недавно изнывавшая от любви к молодому генералу Циню, выхватила золотую шпильку и скрутила её в спираль, словно мягкое тесто.
Цинь Ван был поражён сильнее всех. Его лицо, и без того раскрасневшееся от вина, теперь стало пунцовым, как у варёного поросёнка.
Цинцин, ты!
Е Юльцин! — раздался резкий окрик. Лян-гогун с силой поставил кубок на стол, и под густыми чёрными бровями его глаза вспыхнули гневом. — Мало того что дочь из главной ветви рода опоздала, так теперь ещё и устраивает истерики! Как ты смеешь вести себя столь дерзко в такой радостный день!
После слов Лян-гогуна в зале воцарилась тишина, никто не смел проронить ни слова. Чжао Циньжоу, испугавшись, что Е Юльцин накажут, поспешила подняться, но под суровым взглядом Лян-гогуна у неё перехватило дыхание, и она не смогла вымолвить ни звука.
Видя испуг матери, Е Юльцин почувствовала неприятный укол в сердце.
Однако с места, расположенного чуть поодаль, поднялась женщина в шёлковом платье, расшитом золотыми нитями. Несмотря на зрелый возраст, она сохраняла грацию и нежность черт. Подойдя к Лян-гогуну, она принялась разминать его плечи сжатыми в кулачки ладонями и мягко проговорила: Господин Е, Юльцин обычно так послушна. Вероятно, обретя достойного жениха, она просто решила немного покапризничать, не принимайте это близко к сердцу.
Е Юльцин приподняла брови. Очевидно, это была та самая обласканная вниманием наложница Сяо Янь. На словах она вроде бы заступалась, но на деле каждое её замечание лишь подливало масла в огонь.
Как и ожидалось, Лян-гогун нахмурился ещё сильнее и уже собрался обрушить гнев на дочь, но Е Юльцин, продолжая вертеть в пальцах искорёженную шпильку, спокойно произнесла: Отец, не гневайтесь. Я вовсе не капризничаю, просто в такой светлый праздник мне неприятно видеть дурные предзнаменования.
Что? — Лян-гогун хотел было прервать её гневным выговором, но слова застряли у него в горле. Он замолчал на секунду, а Е Юльцин продолжила:
На шпильках, даримых при помолвке, обычно гравируют цветы, птиц или бабочек, сулящих счастье. Но на этой шпильке вырезаны существа с тонкими крыльями и длинными хвостами — это же подёнки. — Она коснулась руки Чжао Циньжоу, мягко усаживая её на место. — Подёнки живут лишь день: утром рождаются, а вечером умирают. Как можно носить на голове подобный символ несчастья?
Лян-гогун нахмурился ещё сильнее. Он взмахнул рукой, и служанка, подойдя к Е Юльцин, приняла шпильку и подала её господину. Лян-гогун принялся внимательно её изучать.
Чушь! — он с силой швырнул украшение на пол и рявкнул: Кто готовил эту шпильку?!
В этот же миг Сяо Янь, ещё недавно сиявшая от самодовольства, вздрогнула и поспешно опустилась на колени. В панике она пробормотала: Это была я… Я не знала о значении подёнок, просто слышала, что они изящны, и подумала, что это будет хорошим украшением…
Глупая! — Лян-гогун ударил себя по колену и, тяжело дыша, постарался взять себя в руки. — Убрать это! Раз уж золотая шпилька — старый обычай, можно обойтись и без неё. Молодой генерал Цинь, давайте выпьем ещё вина, а позже мы сразу перейдём к подношению даров.
Лян-гогун махнул рукой, подзывая Цинь Вана, и снова потянулся к кубку, жестом приказав служанке наполнить его. Цинь Ван наконец перевёл взгляд с Е Юльцин и натянул на лицо вымученную улыбку.
Когда скандал утих, в зале вновь оживились разговоры, а певица, прервавшая было выступление, продолжила свою партию, и над залом вновь полились нежные звуки пипы.
Сяо Янь смотрела на Е Юльцин с такой ненавистью, словно хотела просверлить в ней дыру, но та не обращала на наложницу никакого внимания, сосредоточенно продолжая ужинать.
В оригинале книги Сяо Янь всегда ненавидела мать и дочь, ведь она сама происходила из знатного рода и, если бы не Чжао Циньжоу, могла бы стать законной женой. А после того как её дочь Е Чэнчжу также воспылала чувствами к Цинь Вану, вражда стала и вовсе непримиримой. Та шпилька с подёнками была приготовлена Сяо Янь специально, чтобы унизить Е Юльцин. В оригинале героиня не заметила подвоха, а осознав всё позже, уже не могла ничего исправить и лишь тайком рыдала от обиды.
Е Юльцин жевала и вспоминала сюжетные повороты, размышляя, как такой человек, как Цинь Ван, мог вообще заслужить симпатию стольких женщин.
Раздумывая об этом, она снова посмотрела на Цы Кэ. К её удивлению, та изучала её в ответ. Очаровательные глаза Цы Кэ блестели в свете свечей, и лишь когда их взгляды встретились, она отвела их с задумчивым видом.
В передней зале сменилась певица, теперь она исполняла песню из Бяньцзина. Снаружи раздались звуки хлопушек — настал благоприятный час.
На глазах у всех в зал внесли несколько сундуков, покрытых красной тканью. Цинь Ван, неизвестно когда подошедший, оказался прямо перед Е Юльцин. В его руке был бронзовый ключ, который он протянул ей.
Его взгляд был обжигающим, почти угрожающим.
Цинь Ван считал себя завидным женихом, одним из самых достойных юношей Бяньцзина, имеющим толпы поклонниц. Е Юльцин была одной из самых навязчивых, и как бы холодно он себя ни вёл, она всё равно не оставляла его в покое. Если бы не высокое положение семьи Е, которое можно было использовать как пешку в своих интересах, он бы и взгляда на неё не бросил.
Но с тех пор как пару часов назад он толкнул её из-за Цы Кэ, эта женщина словно переменилась, став неуловимой и пугающе непонятной, как будто то, что раньше было у него в руках, внезапно начало ускользать.
Глядя на невозмутимую Е Юльцин, Цинь Ван чувствовал, как растёт его раздражение. Он внезапно схватил её за запястье и начал с силой вкладывать ключ ей в ладонь. Он сжимал руку так крепко, что, казалось, вот-вот раздробит ей кости, хотя на лице его по-прежнему играла ласковая улыбка.
http://bllate.org/book/33409/4104314
Готово:
