Цзян Сяо сквозь полудрему уловил аромат жареных каштанов. Ему казалось, что он погружен в глубокий темный сон, но этот сладкий запах, вившийся вокруг его носа и так и норовивший забраться внутрь, мгновенно вытянул его наружу.
Затем до него донесся настойчивый, повторяющийся призыв уличного торговца, записанный на какой-то мегафон — пронзительный и донельзя въедливый:
— Каштаны, горячие каштаны! Сладкие и ароматные, дешево и вкусно, пять юаней за цзинь!
Мозг Цзян Сяо, еще минуту назад погруженный в туман, разом проснулся от этого зычного крика. Разум постепенно прояснялся, и первой его мыслью было: где в наши дни сыщешь такие вкусные, сладкие и донельзя дешевые каштаны по пять юаней за цзинь?
Тьфу ты, аж поесть захотелось.
К тому же этот призыв казался ему до боли знакомым, словно из прошлой жизни. На этом диалекте говорили в уезде Хоулинь, его родном крае — небольшом городке в центральной части Китая. С тех пор как в шестнадцать лет он бросил школу и уехал оттуда на заработки в прибрежный город Люцзян, он больше ни разу не возвращался, не говоря уже о том, чтобы слышать подобные уличные зазывалки.
Голова гудела. Следом за криками торговца в его уши хлынул привычный уличный галдеж. Цзян Сяо чувствовал себя ужасно раздраженным: он поднял руку, чтобы зажать уши, изо всех сил заставил себя разлепить веки и проснулся окончательно, после чего к нему стали возвращаться остальные ощущения.
Кровать, на которой он лежал, была жесткой — едва приляжешь, как сразу чувствуешь: под тонким шерстяным пледом скрываются голые деревянные доски. Постель нарочно сделали не слишком толстой, чтобы не было так душно, и ей было далеко до безумно дорогих, пугающе мягких элитных матрасов ручной работы из Частной больницы «Счастливое дерево».
Рядом с кроватью стоял письменный стол, слегка заваленный учебниками по китайскому, математике и иностранному языку, а также чистыми бланками тестов. Шариковая ручка наполовину свисала со столешницы, балансируя на самом краю. Чуть дальше виднелся полуметровый электрический вентилятор, который лениво покачивал головой, обдувая изголовье кровати. В углу комнаты стоял деревянный платяной шкаф, на криво прибитой ручке которого небрежно висела красная баскетбольная майка. На стене же красовались несколько пожелтевших от времени и покрытых пылью похвальных грамот за успехи в учебе.
Комната была небольшой, вещи можно было пересчитать по пальцам, но Цзян Сяо, оглядевшись, застыл с выражением безграничного шока на лице.
Он прекрасно знал, где находится. Это была его комната — его собственная комната со времен учебы в средней школе.
Как такое возможно?
Преодолевая головокружение, Цзян Сяо с трудом приподнялся. Случайно опустив взгляд на собственные руки, он заметил, что они выглядят совсем по-детски, еще не до конца сформировавшимися. Встав с постели, он обошел комнату и вскоре разглядел свое отражение в зеркале.
В этот момент его разум был ясен как никогда.
На него действительно смотрело лицо из далекой юности. В период учебы в средней школе Цзян Сяо рос не по дням, а по часам: к этому моменту он уже вытянулся примерно до метра семидесяти пяти, но после шестнадцати лет рост внезапно остановился, прибавив всего сантиметра четыре и застыв на отметке около метр восьмидесяти. При этом лицо оставалось совершенно детским. Из-за того что он только что проснулся, волосы торчали во все стороны, как птичье гнездо, глаза от изумления округлились, а приоткрытый рот обнажал острые клыки, из-за чего весь его облик пылал чисто пацанской юношеской энергией.
Собственное молодое лицо казалось Цзян Сяо одновременно знакомым и чужим. Он подпрыгнул на месте, а затем изо всех сил ущипнул себя за щеку.
Было больно. Ему не казалось.
Рост — это еще полбеды, главное... он что, черт возьми, переродился?
Перед смертью у него осталось столько сожалений, и он действительно страстно желал начать все сначала, но никак не ожидал, что небеса и впрямь даруют ему такой шанс!
Цзян Сяо остолбенел перед зеркалом. В этот самый момент кто-то тихонько постучал в дверь его комнаты и ласково позвал по детскому прозвищу:
— Нянь-нянь, Нянь-нянь, ты проснулся? Иди завтракать.
Это был голос мамы.
Одно это слово вернуло окончательно проснувшегося Цзян Сяо в реальность, заставив физически ощутить поворот времени вспять.
На письменном столе лежавшем календаре краснела дата. Цзян Сяо бросил на него взгляд: 2002 год по китайскому летосчислению. Сейчас ему всего пятнадцать, он учится в третьем классе средней школы Хоулинь.
Отодвинув календарь в сторону, Цзян Сяо отчаянно растем ладонями лицо. На нем отразилась сложная смесь боли и облегчения: момент для перерождения выпал на редкость удачный, ознаменовав собой величайший переломный момент в его жизни.
Его отец работал дальнобойщиком на дальних рейсах — труд был тяжелым, характер вспыльчивым, а внешность производила отталкивающее впечатление. Мама же служила бухгалтером в компании, отличалась мягким нравом. Этот союз казался совершенно несочетаемым, но на деле они идеально дополняли друг друга. Пожалуй, когда люди действительно любят друг друга и искренне заботятся о второй половинке, так называемое внешнее несоответствие теряет всякое значение.
Цзян Сяо рос в атмосфере тепла и семейного счастья. Отец хоть и пропадал подолгу в разъездах, но каждый раз возвращался с подарками: в раннем детстве привозил дорогие игрушки, а когда сын подрос — брендовые кроссовки и майки. Лицо матери всегда озаряла улыбка, казалось, она вообще не умела сердиться. Они вдвоем содержали дом в идеальном порядке. Семья не бедствовала, денег всегда хватало с избытком, и в чем-либо мальчик никогда не знал отказа.
Его баловали до тех пор, пока полгода назад отец не погиб в автокатастрофе — спасти его не удалось.
Транспортное предприятие выплатило компенсацию, мать продолжала работать, так что материально они могли себя обеспечить. Но женщина не выдержала такого удара: ее здоровье и до этого оставляло желать лучшего, а теперь она совершенно зачахла. К тому же, стоило отцу уйти, как тут же активизировались его ушлые родственники, которые то и дело заявлялись в дом в надежде поживиться деньгами. Мать обладала мягким характером, а сам Цзян Сяо был слишком мал, поэтому большую часть компенсации у него попросту выманили. Если бы не своевременная бдительность Цзян Сяо, который поднял страшный бунт, они бы не удержали даже те крохи, что остались.
Однако в тот момент, когда в семье грянула эта внезапная катастрофа, Цзян Сяо исполнилось всего четырнадцать лет. Он не умел справляться с собственными эмоциями: кошмары мучили его больше года подряд, а наложившийся переходный возраст сделал его колючим. Обиду он вымещал не только на окружающих, но и терзал самого себя.
Все началось с того, что ему стало не до учебы, и его оценки покатились по наклонной. Мать была не в силах с этим смириться, но справиться с ним уже не могла, с ужасом наблюдая, как некогда круглый отличник и гордость школы Цзян Сяо скатывается в самый хвост успеваемости.
Уровень образования в уезде Хоулинь был весьма посредственным. Лучшей, а точнее, единственной приличной государственной старшей школой во всем уезде считалась Первая средняя школа Хоулинь. Во время экзаменов в среднюю школу Цзян Сяо сбежал играть в компьютерные клубы и пропустил несколько предметов. Результаты оказались плачевными: о Первой школе нечего было и думать, да и в остальные обычные школы уезда его не приняли. Единственным выходом оставалась частная старшая школа на южной окраине города — заведение, где три года подряд вывешивали праздничные плакаты, стоило хоть одному ученику поступить в провинциальный вуз второго эшелона. Там Цзян Сяо и покатился по наклонной, связавшись с компанией бездельников и деградируя день ото дня.
Мать искренне переживала за него, но собственная боль сжигала ее изнутри, а сбивающийся с пути сын ранил ее сердце пуще прежнего. Бесчисленное количество раз она, истощенная и убитая горем, вытаскивала Цзян Сяо из мрачных компьютерных клубов, после чего следовали бесконечные скандалы и слезы. И лишь когда ее собственный организм окончательно дал сбой, Цзян Сяо наконец пришел в себя.
Болезнь матери обрушилась на него подобно грому среди ясного неба, вырвав из двух-трехлетнего оцепенения. Ее лечение выпотрошило все семейные сбережения, но спасти ее так и не удалось. У него не осталось ни денег на учебу, ни желания оставаться в той школе: закинув рюкзак за плечи, он сбежал из родного Хоулиня в Люцзян и больше ни разу не осмелился взглянуть назад.
Этот хаотичный период его юности оказался самым незрелым и безрассудным отрезком жизни, оставившим после себя горькие сожаления. Возможно, именно из-за того, что в те дни он потерял слишком многое, впоследствии, встретив по-настоящему дорогого человека, он вцепился в него мертвой хваткой и уже никогда не отпускал.
Теперь же судьба забросила его в самый разгар этой смутной поры: ему пятнадцать, он только что перешел в третий класс средней школы. Судя по календарю, сегодня — первый день нового учебного года.
Отец уже не вернется, но мама жива, у него есть шанс исправить оценки, нормально сдать экзамены в старшую школу и заиметь достаточно времени, чтобы искупить грехи прошлого.
Судя по всему, не дождавшись ответа, голос с той стороны двери раздался снова:
— Нянь-нянь, нельзя же дольше залеживаться в постели, так и на учебу опоздать недолго.
Нянь-нянь — его домашнее промячко. Они ведь не ссорились круглые сутки: по своей природе мать была мягким человеком, и большую часть времени разговаривала с ним очень нежно.
— ...Иду, — отозвался Цзян Сяо, произнося свои первые слова после перерождения. Голос немного охрип. — Подожди минутку.
На вешалке он отыскал сине-белую форму. Китайская школьная форма неизменно шилась мешковатой и бесформенной, из-за чего ученики вечно воротили носы от этого уродливого облачения. Но сейчас, натягивая ее, Цзян Сяо чувствовал себя невероятно уютно и тепло. Он бережно провел рукой по воротнику, испытывая непередаваемое облегчение на сердце.
Впрочем, благодаря высокому росту, симпатичному лицу, широким плечам и длинным ногам, он выглядел в этой форме совсем иначе, чем остальные.
Вернувшись в эту старую трехкомнатную квартиру после стольких лет разлуки, он испытал странное, непередаваемое чувство. Жилье казалось донельзя скромным по сравнению с роскошной небольшой виллой, которую он заработал и купил позже, но здесь чувствовалась жизнь. Мать была на редкость работящей женщиной — каждый уголок сиял чистотой, наполняя квартиру домашним теплом и уютом. Из кухни доходил густой, восхитительный аромат лапши с зеленым луком. Пока Цзян Сяо чистил зубы, до него донесся запах жареного яйца, и он живо вспомнил вкус маминой стряпни — она готовила вкуснее любых деликатесов, что ему довелось попробовать в будущем.
Укротив торчащие во все стороны, точно щетка для пыли, волосы, он умыл лицо полотенцем. Холодная вода помогла окончательно смыть слезы с уголков глаз, остатки утреннего тумана в голове рассеялись бесследно, уступив место предельной ясности.
Я вернулся, я начал все сначала.
Подумал Цзян Сяо.
И легко улыбнулся своему отражению в зеркале.
Стоило ему привести себя в порядок, как мама уже расставила завтрак на столе. Глаза у нее были слегка припухшими; она бросила на Цзян Сяо быстрый взгляд и тут же опустила голову.
Цзян Сяо с первого же взгляда догадался: должно быть, вчера вечером они снова поругались.
— Садись ешь.
Цзян Сяо сел напротив нее, взял палочки для еды и тихо произнес:
— Прости.
Мать заметно растерялась.
В молодости она была очень красивой женщиной, да и имя носила звучное — Ся Ваньвань. В первые годы после свадьбы муж баловал ее, она не знала забот, а после рождения ребенка выглядела совсем как юная девушка. Цзян Сяо помнил ее именно такой: в роскошном платье, каких не сыскать во всем уезде, она шла по улице, и все прохожие заглядывались на нее.
Однако тяготы жизни сломили ее, у нее пропало всякое желание наряжаться, и не прошло и года, как от прежнего сияния не осталось и следа.
— Мам, прости меня, — повторил Цзян Сяо уже более твердо, чувствуя, как в носу начинает защипать. — Мне следовало сказать это гораздо раньше. Не стоило вчера с тобой ссориться и доводить до слез.
Эти извинения опоздали почти на десяток лет.
— ...Ничего страшного, — он заметил, как мама слабо улыбнулась. — Пустяки, я уже все забыла. Ешь давай быстрее, так и на занятия опоздать недолго.
Мать торопила его, а когда увидела, как он быстро и сосредоточенно уплетает за обе щеки миску лапши, подумала, что сегодня сын ведет себя на редкость послушно. Уходя в школу, она сунула ему в карман двадцать юаней.
Двадцать юаней по тем временам были солидной суммой для ученика средней школы. Несмотря на гибель кормильца-отца, мать ни в чем его не ущемляла и, протягивая деньги, ласково произнесла:
— Купишь себе чего-нибудь вкусного по дороге, сынок, не обижай себя.
У Цзян Сяо защипало в глазах, и он не удержался — крепко обнял ее.
Эта женщина, которая любила его больше всего на свете, при жизни бессчетное число раз повторяла ему: Нянь-нянь, не обижай себя, — но даже не догадывалась, сколько горестей и обид впоследствии претерпит ее обожаемый ребенок, отдавшее сердце не тому человеку.
— Раньше я заставлял тебя волноваться, но больше так не будет, — шмыгнул носом Цзян Сяо. — В школе я стану учиться как положено.
Мать удивилась столь внезапному и зрелому обещанию, но осталась очень довольна. Она потрепала его растрепанные волосы, недоумевая, почему это ее сын после одной ночи словно переродился.
Цзян Сяо не собирался распространяться об этом сейчас: расскажи он о перерождении в эту минуту, она бы просто ничего не поняла и принялась тревожиться еще сильнее. Ему хотелось сказать ей, чтобы она больше ни о чем не беспокоилась — пусть отца не стало, у нее есть он, и он станет ее надежной опорой. Но вместо громких слов он предпочитал доказать перемены собственными поступками.
По крайней мере, для начала стоило исправить оценки, чтобы она порадовалась.
Он послушно закинул на плечо ранец и отправился в школу. Несмотря на прошедшие годы, Цзян Сяо отлично помнил дорогу в Третью среднюю школу Хоулинь — та находилась совсем недалеко, всего в пяти минутах ходьбы от дома. Поскольку он сегодня немного заспался, то шел без часов и услышал треньканье звонка уже у самых школьных ворот.
Отучившись от школьной жизни, он не сразу сообразил, в чем дело, и все озирался по сторонам: торговые лотки с завтраками и магазинчики канцтоваров у входа пестрели так ярко, вызывая странное ощущение нереальности происходящего.
В этот момент откуда-то сзади пахнуло ветром, кто-то схватил Цзян Сяо за воротник и потащил вперед:
— Сяо-гэ, чего застыл, бегом! Звонок не слышишь, что ли?
Рядом с ним бежал парень примерно его роста, с короткой стрижкой под «ежик», колючей, как у дикобраза. На ходу он отчаянно запихивал в рот блинчик:
— Сегодня первый день учебы, на дежурстве стоит замдиректора — зверь лютый, с ним лучше не связываться, опоздаешь — крышка!
Цзян Сяо, застигнутый врасплох, позволил утащить себя вперед и пересек школьные ворота за секунду до окончания звонка. После этого тащивший его парень облегченно выдохнул и, не обращая внимания на свирепый взгляд лысеющего завуча, с довольным видом дожевал последний кусочек блинчика.
Этого парня звали Е Инъин, и Цзян Сяо помнил его очень хорошо — они сидели за одной партой в средней школе. Тот тоже не особо жаловал учебу, но его семья обладала кое-какими средствами.
В прошлой жизни они случайно столкнулись примерно в свои тридцать лет. Е Инъин к тому времени превратился в заурядного офисного работника, приехавшего в Люцзян в командировку. Случайно встретившись на улице, они посидели у уличного мангала за шашлыками: товарищ изливал душу, жалуясь на бесконечную череду невзгод, и во всем его облике читалась такая усталость, что от прежнего сорванца не осталось и следа.
Сейчас же сидевший рядом сосед по парте находился в самом разгаре пубертата — глупый и лучезарный. Форму он носил из рук вон плохо: воротник был демонстративно поднят вверх, что, по его мнению, придавало ему крутой вид, а на шее болтался кулон в форме волчьего клыка. Стоило Е Инъину повернуться, как Цзян Сяо заметил, что его школьная форма украшена нестандартно: на спине красовался крупный рисунок крылатого демона в короне. Рисунок, по правде говоря, был выполнен неплохо, если бы не восемь крупных иероглифов под ним:
— Выше неба и под небесами лишь я один достоин почитания.
Если приглядеться, на рукавах формы обнаруживались и другие «художества», нанесенные под влиянием сиюминутного порыва.
Например, меланхолично-лиричное «не умею любить» и совершенно не вписывающееся в социалистические ценности «уничтожу этот мир», а также перлы вроде «эх, жить среди этого безразличного мира с переполненным страстью сердцем» — на это Цзян Сяо уже смотреть не мог.
Будучи в душе тридцатилетним мужчиной, он всё же с трудом воспринимал классический юношеский максимализм.
Но переведя взгляд чуть выше, он разглядел на воротнике Е Инъина еще четыре выведенных узорным шрифтом иероглифа. Приглядевшись, Цзян Сяо прочитал: «Юность полна надежд».
Юность полна надежд.
Хотелось бы верить.
Пока он разглядывал Е Инъина, тот изучал его в ответ, явно испытывая крайнее недовольство столь скучным и правильным видом формы своего соседа.
Недолго думая, Е Инъин протянул руку и насильно задрал воротник формы Цзян Сяо вверх, чтобы тот выглядел так же круто, после чего с разочарованием посмотрел на чистую ткань:
— Твоя мать что, отбелила тебе форму? Гляжу, ты с утра сам не свой, ну да ладно, ерунда! Я тебе сегодня новую разрисую, в самом крутом стиле.
— Не надо, не надо, — Цзян Сяо, очнувшись от оцепенения, применил тройной комплект вежливых отказов и опустил воротник на место. — Я не просил, у меня своя есть, серьезно, не нужно.
Только сейчас он сообразил, что цвет его формы действительно выглядел несколько блеклым — присмотревшись, можно было заметить следы отбеливания. В девятом классе его тяга к разрушению этого мира ни в чем не уступала замашкам Е Инъина, и лишь после того, как жизнь хорошенько отхлестала его по щекам, он вернулся в нормальное русло.
Спасибо маме за то, что отбелила форму, иначе сегодня он сгорел бы со стыда и не смог переступить порог школы.
Е Инъин странно покосился на него. Ему казалось, что сегодня с Цзян Сяо творится что-то неладное: объяснить это было трудно, но от соседа исходила какая-то незнакомая прежде угрюмость.
А во время следующих уроков Цзян Сяо и вовсе повел себя странно.
Он ведь слушал объяснения учителя! Уж не защемило ли Цзян Сяо мозги дверью?!
http://bllate.org/book/33344/4096160
Готово:
