Огромная радость словно с неба свалилась на голову, так ошеломив самого Императора, что, опомнившись, он обнаружил себя уже в карете, направляющейся в столицу.
В начале своего правления Император вел нешуточную борьбу с министрами Внутреннего кабинета, в которой переплетались интересы как придворных чиновников, так и обитательниц гарема — впрочем, о тех перипетиях не стоит и упоминания.
Так или иначе, ныне Вдовствующая императрица почти не покидала своих покоев, и всеми делами во внутренних покоях заведовала Императрица.
За исключением беременности Цинь-гуйфэй, Вдовствующая императрица действительно никак не выражала своего мнения.
Внешний двор, Внутренний двор, а также передняя и задняя половины императорского дворца сохраняли хрупкое равновесие.
Теперь же, когда дело касалось родов Цинь-гуйфэй, Вдовствующая императрица явно тревожилась, и Императрице, разумеется, приходилось проявлять предельную бдительность, чтобы не дать повода для нареканий.
Если бы рожала обычная наложница, всё прошло бы по заведенному порядку. Однако статус Цинь-гуйфэй был совершенно иным: мало того, что за ее спиной стояла Вдовствующая императрица, так еще и Император питал к ней глубокую привязанность, из-за чего самой Императрице волей-неволей приходилось действовать с крайней осторожностью.
То же касалось и прочих наложниц: роды благородной супруги их не касались, и им надлежало просто ожидать вестей в собственных покоях.
Но раз уж пожаловала Вдовствующая императрица, было бы верхом неприличия не показаться ей на глаза. Конечно, находились и те, кто не желал нигде появляться — они ссылались нанедомогание, ведь приходить в дни, когда Цинь-гуйфэй разрешается от бремени, будучи больной — значит не поздравлять, а накликать беду.
Отношения между Вдовствующей императрицей и Императором невозможно было описать в двух словах, поэтому Императрица, исполняя свой долг, подошла к Вдовствующей императрице и мягко утешила ее:
— Вдовствующая императрица, не беспокойтесь. Хотя для благородной супруги это первые роды, она молода и крепка здоровьем, а внутри дежурят лекари, так что, полагаюсь, скоро придут благие вести.
Вдовствующая императрица с улыбкой кивнула, велела Чжань Шу войти внутрь для прислуживания, после чего вместе с остальными стала ждать известий в боковой палате.
В родильных покоях Цинь-гуйфэй истошно кричала от боли, захлебываясь слезами и задыхаясь.
С малых лет ее лелеяли в семье, как бесценную жемчужину: яркая и красивая, с задорным нравом, в мирное время она считала трагедией даже случайный ушиб пальца о стол, не говоря уже о нынешней крови и жуткой боли — за всю свою жизнь она не испытывала стольких мук.
Живот казался неподъемно тяжелым, всё тело онемело от боли, а акушерки и повитухи всё твердили тужиться; не будь она парализована смертельной болью и не лишись возможности говорить, она бы непременно подскочила и спросила, как именно ей следует тужиться. И это те самые люди, которых домашние тщательно отбирали и отправляли во дворец! От них не было ни малейшей пользы.
Цинь-гуйфэй плакала.
Пот на лицах повитух лился ручьями наравне с ее слезами.
— Ваше Высочество, первые роды требуют времени, нужно обязательно поберечь силы.
Если к тому моменту, как ребенок начнет появляться на свет, у нее не останется сил, быть беде.
А если вдруг случится тяжелое родовспоможение...
Ради собственной шкуры повитуха поспешно вытряхнула эту мысль из головы. В душе она молила всех проходящих мимо небожителей защитить благородную супругу, чтобы та благополучно разрешилась от бремени.
Придворный лекарь без устали проверял пульс Цинь-гуйфэй, и, к счастью, несмотря на ее горький плач, пульс оставался мощным и полным жизненной силы.
Спустя полтора часа Цинь-гуйфэй вдруг издала резкий пронзительный вопль, и повитухи с лекарями тут же бросились проверять обстановку.
Головка ребенка уже показалась, и лекарь, сжав руку Цинь-гуйфэй, закричал:
— Ваше Высочество, напрягитесь еще немного, дитя сейчас появится на свет...
Цинь-гуйфэй подумала: «Рожать детей — это такое мучение, недаром говорят, что роды — это шаг через врата ада».
Сейчас ей казалось, что если ее кто-нибудь даже изобьет, это будет не так больно, как рожать.
Когда ребенок наконец появился на свет и раздался его плач, Цинь-гуйфэй была сплошь покрыта потом и не имела сил пошевелить даже пальцем.
Нижнюю часть ее тела привели в порядок, и кормилица с сияющим лицом, бережно держа в руках завернутого в парчовое одеяльце и уже очищенного младенца, произнесла:
— Поздравляю благородную супругу, родился крепкий маленький принц!
Хотя маленький принц родился на месяц раньше срока, плакал он звонко и выглядел ребенком, которого легко будет вырастить.
Кормилица осторожно уложила малыша рядом с Цинь-гуйфэй.
Цинь-гуйфэй бросила на него один взгляд, и сердце ее переполнилось такой горькой обидой, что слезы закапали градом.
Ребенок, ради которого она приложила столько сил, перенесла столько мук и выстрадала столько боли, оказался ужасно некрасивым — точь-в-точь безобразная мартышка.
Главная служанка Цинь-гуйфэй, Ло Мэй, поспешно шагнула вперед, чтобы вытереть ей слезы, а остальные служанки и матроны принялись усовещивать благородную супругу беречь здоровье.
Она только что разрешилась от бремени, и обильные слезы могли навредить глазам.
К тому же в боковой палате ее ожидали Вдовствующая императрица, Императрица и несколько благородных наложниц — услышав ее плач, они могли подумать невесть что.
Утомленная и измученная, Цинь-гуйфэй поплакала какое-то время и заснула.
Тем временем служанки доложили Вдовствующей императрице, Императрице и остальным благую весть.
Узнав, что Цинь-гуйфэй благополучно родила принца, Вдовствующая императрица наконец отпустила тревогу, что тяжким камнем висела на ее сердце.
Императрица и другие наложницы наперебойсыпали благопожеланиями, и Императрица велела передать Императору весть о том, что благородная супруга благополучно родила наследника.
Разумеется, не обошлось и без щедрых наград серебром для прислуги во Дворце Юнчжи.
В зале Фэнтянь Император как раз выслушивал ученого из Академии ханьлинь Лу Вэньюя, объяснявшего исторические трактаты, когда до него дошла весть о благополучных родах Цинь-гуйфэй. Император на мгновение замер, а затем его лицо помрачнело:
— Почему докладывают только сейчас? Здорова ли благородная супруга?
Услышав, что Цинь-гуйфэй невредима, Император позволил легкой тени радости промелькнуть на своем лице.
Лу Вэньюй произнес:
— Поздравляю Ваше Величество с рождением драгоценного сына.
С легкой улыбкой взглянув на него, Император велел ему удалиться, а сам направился во Дворец Юнчжи.
К моменту прибытия Императора там уже собрались Императрица и все наложницы.
После того как все отдали положенные поклоны, Императрица тихо произнесла:
— После того как благополучные роды завершились, Вдовствующая императрица навестила маленького принца и вернулась в свои покои, объявив, что будет усердно читать сутры в уединении, дабы испросить для малыша благополучия.
— Вдовствующая императрица добра сердцем, — изрек Император.
Когда Император вошел, чтобы проведать Цинь-гуйфэй, внутри уже было прибрано до идеальной чистоты, в курильнице тлел сандал, и в комнате не чувствовалось ни малейшего запаха крови.
Цинь-гуйфэй тоже проснулась, умылась и причесалась; кормилица и прочие слуги стояли неподалеку, поддерживая маленького принца.
Награды в этот день сыпались одна за другой, и прислуга была вне себя от радости.
Император утешил Цинь-гуйфэй несколькими ласковыми словами, а затем перевел взгляд на сверток на руках у кормилицы.
До рождения этого ребенка у Императора уже было шестеро сыновей и четыре дочери, так что дети не казались ему чем-то диковинным.
Однако этот ребенок был рожден Цинь-гуйфэй, а потому являлся особенным.
Желая продемонстрировать свою заботу и расположение к новорожденному, Император велел кормилице передать ребенка ему.
Цинь-гуйфэй испуганно вздрогнула, поспешно приподнялась на постели и взволнованно воскликнула:
— Ваше Величество, ни в коем случае...
Император занимал слишком высокое положение, разве можно ему самому держать на руках младенца?
К тому же, ребенок родился совсем недавно, лицом не вышел, а ну как Император испугается и с непривычки уронит его на пол?
Император был полон воодушевления:
— Это мой ребенок, почему же нельзя?
Он не впервые держал младенцев на руках — когда-то давно, во времена рождения Наследного принца, ему уже доводилось нянчиться с ним.
Хотя он так говорил, с тех пор минуло немало лет, и ныне движения Императора при обращении с ребенком едва ли можно было назвать уверенными.
Сяо Яньнин — то есть младенец на его руках — проснулся от неуклюжих попыток отца устроиться поудобнее.
Заметив, что малыш открыл глаза, Император радостно воскликнул:
— Любимая, ребенок проснулся!
Остальные тут же принялись рассыпаться в комплиментах Императору, заявляя, что его благодать беспредельна, а маленький принц, едва удостоившись его объятий, ощутил защиту драконьего дыхания и с радостью раскрыл глазки, чтобы выказать благодарность.
Сяо Яньнин подумал: «Подобному искусству льстивых речей посторонним людям точно не научиться».
Тело новорожденного младенца еще не до конца сформировалось, и по идее он не должен был ничего соображать, но Сяо Яньнин, сохранивший память из прошлой жизни, являлся исключением.
До этого его так сильно душило от нехватки воздуха, что в полумраке он даже подумал, будто вновь не умер от очередного приступа.
Когда в легкие внезапно хлынул свежий воздух, он разинул рот, и раздавшийся детский плач испугал его самого, а следом он обнаружил, что не может ни пошевелиться, ни оглядеться.
Прислушавшись к окружающим разговорам, он наконец осознал, что превратился в новорожденного младенца в каком-то древнем императорском дворце.
Сяо Яньнин полагал, что после пережитого его уже ничто не способно испугать, но сегодняшний день вновь преподнес ему удар.
Силы младенца были слишком слабы: выплакавшись и пройдя через купание на руках у нянек, он снова задремал в тумане.
Проснувшись во второй раз, он уже очутился на руках у Императора.
— Этот мальчик вылитый я, — самодовольно изрек Император.
При этих словах по лицу Цинь-гуйфэй пробежал испуг: она хоть и отличалась надменным нравом, но дурой не была — если такие слова Императора разойдутся молвой, кое у кого могут появиться лишние мысли.
Цинь-гуйфэй сухо бросила:
— Ребенок похож на Ваше Величество. — Она бессовестно лгала прямо в глаза: Император был красив и статен, и ни капельки не походил на мартышку с красным задом.
Император добавил:
— И умом с сообразительностью тоже в меня уродился.
Цинь-гуйфэй онемела.
Сяо Яньнин подумал: «Эй-эй-эй, он же всего лишь новорожденный младенец, к чему такое непомерное восхваление?»
Едва Сяо Яньнин открыл рот, как почувствовал снизу неожиданную теплую волну.
Сяо Яньнин подумал: «...»
Хотя это была не поддающаяся контролю младенческая физиология, Сяо Яньнин все равно испытал смертельный стыд и досаду, невольно разразившись парой всхлипываний.
Услышав детский плач и заметив влажные пятна, капающие прямо на драконью мантию, Император застыл в полном оцепенении, окаменев с ребенком на руках.
Цинь-гуйфэй тоже запаниковала и принялась торопить кормилицу забрать малыша.
Превозмогая боль после родов, она попыталась встать с постели и опуститься на колени с повинной.
Но Император, только что расхваливавший ребенка, разве мог сердиться из-за такой мелочи?
Он остановил движение Цинь-гуйфэй, с показным спокойствием передал малыша кормилице и невозмутимо произнес:
— Любимая, отдохни пока как следует, а Я пойду умоюсь и переоденусь.
Ему нужно было немедленно, сию же секунду сменить эту провонявшую мочой драконью мантию! И руки... руки требовалось вымыть раз десять!
Что могла ответить Цинь-гуйфэй? Она лишь со всей возможной поспешностью отдала прислуге приказ прислуживать Императору.
Когда все удалились, кормилицы поспешно сменили Сяо Яньнину пеленки на чистые и мягкие.
Стоило его телу освободиться, как Сяо Яньнин снова почувствовал голод.
Прежняя жизнь, наполненная редкими перекусами, в конце концов наградила его раком желудка; теперь же, будучи новорожденным, он совершенно не выносил голода.
А морить себя голодом ему вовсе не хотелось.
Видя, как обстоят дела, Сяо Яньнин решительно махнул рукой, зажмурился и снова вовсю расплакался.
Заметив, как жалобно плачет ребенок, Цинь-гуйфэй тут же поинтересовалась, в чем дело.
Опытная кормила поспешно доложила, что маленький принц проголодался, и Цинь-гуйфэй велела унести его на кормление.
Сяо Яньнин лишь проклинал себя за то, что не испил супу Мэн По при перерождении, оставив память привязанной к детскому телу.
Сам процесс взросления казался донельзя унизительным и постыдным.
Примечания автора:
Некоторые чиновники и должности взяты за образец из эпохи Мин, но сюда же примешаны элементы и из других династий.
Многое в повествовании вымышлено, так что не стоит искать здесь исторической точности~
Прошу прощения, подготовил черновик в панели управления, да забыл нажать кнопку публикации.
Глава 4
В мгновение ока миновало три дня со дня рождения Сяо Яньнин, и по заведенному обычаю предстояло справить обряд омовения.
http://bllate.org/book/33318/4092288
Готово:
